Шрифт:
под одеяла подглядывали за происходящим. Воспитательница неистовствовала ещё больше.
Подбежала к Кате Соколовой. Только потому, что тапочки вместе не были поставлены, выхватила
девочку из постели, раздела полностью и поставила лицом в угол у двери.
Это было самое унизительное наказание и самое мерзкое. Голыми у всех на виду.
За два дня, до этого случая, Петю, мальчика с нашей группы, так же раздела догола и повела по
длинным коридорам детского дома. Это наказание мы называли «тропой позора». Вслед ему кто
смеялся, кто пальцем тыкал, а я закрывала лицо руками, отворачивалась…
Стыдно было!
Минут пятнадцать она не могла угомониться, визжала, проклиная нас и
оскорбляла.
«Недоразвитые. Дети выродков. Будущие уголовники»
Закончился тихий час. Алёшка мой, замёрзший, спустился с подоконника и стал искать трусы,
которые куда– то бросила надзирательница. Выглядел он жалко. Тощий, с просвечивающими
рёбрами, с полным носом соплей. Подбежав к нему, я накрыла его покрывалом, прижала к себе.
–Алёшка, когда мы вырастем, мы убьём её! Слышишь? Только не плачь.
Уткнувшись мне в плечо, Лёшка, хлюпая носом, соглашался.
Я ещё больше жалела друга, гладила по голове, вытирая с его щёк слёзы и произносила
утешительные слова.
– Голыш-малыш, – раздался сзади язвительный смех Стаса Полякова.
Стас считался в группе хулиганом и ябедой. Про таких обычно говорят: сила есть– ума не надо!
Совершенно не умеющий мыслить, похожий на мартышку, да и выглядел он как самый глупый
мальчик в мире. Поляков всегда докладывал Зое Николаевне о наших нарушениях, был у неё в
любимчиках, и та нас наказывала по его доносам.
Лешка мой продолжал всхлипывать.
Меня резко накрыло от злости и я кинулась на Полякова.
Стас увернулся и первым нанёс удар по затылку, от которого я присела. Потом с размаху стукнул
меня по носу, ещё и ещё раз… Я беспомощно закрылась руками, но очередной удар по голове выбил меня из-под ног и я оказалась на полу.
Лёшка, перестав плакать, стоял как вкопанный, с испуганными глазами. Увидев меня,
распластанную, затрясся весь. С рёвом, не характерным для себя, он набросился на Полякова.
Схватил худенькими ручками обидчика за волосы, пытаясь его от меня оттащить и пронзительно
закричал:
– Не трогай её! Не трогай!
Стас упруго изогнулся, нанося удар Лёшке под брюхо ногой, а другой двинул, что было сил, по
корпусу. Лёшка охнул и опустился на колено.
– Дураки, – почёсывая затылок от боли, промолвил Стас, и отошёл от нас, посчитав, что с нас и
так хватит.
Обычно с Поляковым я на равных дралась, но в этот раз он оказался сильнее.
Раз в полгода у нас в детском доме проходили «смотрины».
Это когда взрослые приходили выбирать себе ребёнка на усыновление. Всех одевали во всё
чистое, причёсывали и сажали на стульчики в один ряд. Руки, при этом, должны были быть на
коленях. Если Зое Николаевне не нравилось кто как сидел, она била палкой-указкой. Поэтому, когда
мучительница проходила мимо нас, каждый старался сидеть не шелохнувшись.
Зашёл в группу статный мужчина плотного телосложения в военной форме с большими звёздочками на погонах. Он был смуглым, с карими глазами, с чёрной шевелюрой и от него приятно пахло одеколоном. Пошёл по ряду, пристально всматриваясь в каждого. Все сидели, затаив дыхание. Каждый мечтал понравиться гостю.
Взгляд его остановился на мне.
– Она!
И, не дождавшись реакции воспитательницы, быстрым шагом направился в мою сторону.
Мужчина сел на карточки и заглянул мне в глаза.
– Я буду твоим папой!
Я радостно кивнула.
Он прижал мои кулачки своими огромными ладонями к своей груди и продолжал с улыбкой на
меня смотреть.
Чтобы никто не услышал, я нагнулась к его уху и прошептала:
– Заберите меня! Здесь бьют!
Лицо его мгновенно поменялось. Он сурово посмотрел на Зою Николаевну, окинул взглядом
всех детишек, обнял меня и вышел.
Ещё несколько раз приходил ко мне, уже со своей женой, приносили гостинцев, гуляли со