Шрифт:
мной. Удочерить не смогли. Мама моя хоть и отбывала срок, но не была лишена родительских прав.
После первого прихода военного, меня надзирательница наказала. Всё она слышала!
Сначала кинула меня в сушилку. Это такая маленькая каморка с огромными круглыми
батареями, где сушились ссаные матрасы и уличная обувь.
Часа три я там просидела. Без света, без воздуха. Жарило сильно. Пришлось с себя снять вещи
и постелить под себя. Было не распрямиться. Не хватало высоты и сидеть пришлось на корточках.
Хотелось пить…
Про меня будто забыли. На какое-то время я отключалась.... А когда приходила в себя,
начинала стучать в дверь… Силы покидали. Мозг тупел. Тогда не думала о смерти. Ведь я не знала
что это такое… Я просто думала, что мне плохо.
Наконец меня открыли.
Кто-то из детей пришёл положить обувь, а оттуда вывалилась я … почти бездыханная.
Следующим наказанием для меня стала голодовка.
Зоя Николаевна отвела меня в свой кабинет, заперла на ключ и ушла. Я сутки просидела там. В
графине стояла вода для цветов. Этим и спасалась. Спать приходилось на двух стульях,
составленных рядом.
Алёшка мой меня не забывал. Он, как верный друг, приносил мне хлеба и пихал его под дверь.
Из столовой ничего нельзя было выносить. Воспитательница всех шманала. Алёшка прятал
хлеб в трусы и проходил незамеченным.
Мой Алёшка. Он потом долго не уходил. Стоял по ту сторону двери и смешил меня. Я, боясь за
него, просила уйти.
– Я твой рыцарь! – восклицал он. – Я не брошу тебя!
Вот такой был мой Алёшка!
Вскоре воспитательницу уволили. Прознали об её пытках. И даже дали срок. Условно. Я не
одна была её жертва. Была и девочка с большой лысиной на макушке. Это кипяток Зоя Николаевна на неё вылила. Был мальчик со шрамами. Зоя Николаевна забыла его в овощехранилище, где его покусали крысы.
Нас с Алёшкой разлучили, когда нам исполнилось по семь лет и надо было отправляться на
учёбу. Его отправили в самарский интернат, а меня в область.
Прошло много лет. Я сама нашла Алёшку. Училась уже в Ленинграде на реставратора. А он в
техникуме, в Самаре. С волнением ждала этой встречи. Вышел ко мне мой Алёшка другим,
изменившийся. Алексеем.
Симпатичный, высокий, широкий в плечах!
Мы с ним проболтали долго, сидя в кафе. Шутили, смеялись, вспоминали нашу
надзирательницу и опять смеялись.
При расставании, на платформе железнодорожного вокзала, когда мой Алёшка нагнулся меня
поцеловать, в его глазах я увидела те же самые слёзы детства, слёзы моего преданного маленького друга.
Лягушонок
– Не толкаемся. Хомяков, возьми за руку Свинцову. Где Митрофанов? Вижу. Проскурина, ты
высокая, встань в конец очереди. – раздавала приказы воспитательница Светлана Борисовна,
выводя нас на утреннюю прогулку.
В детском доме Светлана Борисовна появилась по направлению из педучилища.
Молодая, с чёрными как смоль волосами, с пухлыми губами накрашенными алой помадой и с
выразительными зелёными глазами, она похожа была чем-то на мою маму, такая же маленькая и
худенькая.
Несмотря на то, что Светлана Борисовна разговаривала повелительным тоном, голос её был
бархатным и нежным. И как бы она не демонстрировала свою строгость, все знали, что это
временно: сдержанный и даже немного высокомерный взгляд сменялся на добрый и приветливый.
У каждой группы была своя территория для прогулок – беседка с лавочками и песочница. В
песке я ковыряться не любила, чтение книги Светланы Борисовны в беседке; тоже, поэтому гуляла
сама по себе.
Мне нравилось в траве разглядывать всякую живность.
Муравьи длинным строем суетливо неслись к своему жилищу, в насыпной почвенный холмик –
муравейник. Я подкидывала им соломинку, они разом её подхватывали и неслись дальше. Иногда
выискивала среди колоны самого огромного муравья, хватала за голову, а брюшко, или как по-
другому называли, попку, засовывала в рот. Кислая-прекислая попка. Ёжилась, передёргивалась от кислятины, но терпела единственный способ лакомства.