Шрифт:
Внезапно он вскинул голову и уставился на приемник.
– Что они сказали? – спросил он меня.
Я механически повторил последнее сообщение:
– «Мосфильм» приступает к съемкам…
– Нет, до этого.
– В документах, принятых конференцией…
– Вот-вот, но только раньше: «На конференции писателей-детективщиков, – сказали они, – выступили…»
Он, оказывается, все слышал!
– Серафим Круглый…
– А потом? Они назвали соавторов…
– Андреев и Мишарин.
– Мишарин Леонид? – спросил меня Учитель, словно на допросе.
– Леонид.
– А Андреева как зовут?
Я растерялся.
Несомненно, для Учителя эти сведения представляли огромную ценность, и от этого меня охватил легкий мандраж: как бы чего не перепутать.
– Кажется, Петр…
– Ха-а-ахм! – Я еще не видел, чтобы Учитель так широко хмыкал.
– Ха-а-ахм! – между тем повторил он. – Они уже выступают на конференции. Вдвоем! И учат других, как надо писать детективы. Поразительно! Подумать только!..
– А что тут особенного?
– Особенного – уйма! – воскликнул Виксаныч. – Особенная судьба. Особенная жизнь этих людей. Э-э-э… я, правда, знаю только одного из них. Но знаю хорошо. Это Леонид Мишарин. А выступали они оба. Да? Боже мой! И принимали документ. Всесоюзной конференции! Ха-а-а-ахм!
– С Леней Мишариным я учился в одном классе харьковской школы. Его родители были учеными, и, когда он окончил десятый класс, вся семья переехала в Москву. – Так начался совершенно неожиданный для меня рассказ. Учитель даже преобразился. Усталость как рукой сняло. – Надо сказать, что Леня был изнеженным мальчиком. В их семье жили няня, бабушка, тетя. Большой достаток обеспечивали отец-академик и мать-профессор. Окруженный женщинами, единственный ребенок в семье жил как у Христа за пазухой. Когда они перебрались в Москву, я надолго потерял его из виду. Встретились мы много лет спустя, когда мне поручили ставить детективную пьесу Петрова и Мишарина. Я совсем не предполагал, что один из соавторов – мой школьный друг, потому что я знал, что еще с восьмого класса он готовился к поступлению на журфак МГУ. А тут вдруг – детективщик. Да еще две фамилии… Словом, на знакомую фамилию я внимания не обратил. Но однажды главный режиссер предупредил меня, что на репетицию придет один из соавторов. И вот он входит в зал. Я смотрю – Ленька! Он идет через весь зал, раскинув руки, и рокочет громовым басом: «Я как только узнал, что спектакль ставит Виктор Давыдов, так сразу понял, что это ты!»
– Миша! Если бы он шел с серьезным выражением на лице, я бы его ни за что не узнал. Э-э-э… Ей-богу! Только улыбка и осталась Ленькиной. А так предо мной стоял крепко сбитый, поджарый человек с ранней сединой на висках. А ведь Ленька всегда был пухлым, рыхлым, вялым. А этот громовой бас! У Леньки даже в десятом классе оставался писклявый девчачий голос. Да и сама манера держаться. Ленька всегда был неуверенным неврастеником – типичный маменькин сынок. А тут вышагивал абсолютно уверенный в себе человек. Ну просто эталонный портрет «огромной шишки». Такие портреты носят на первомайских демонстрациях. Мне даже неловко было обнимать его: он был в дорогом заграничном костюме. А от его одеколона закружилась голова. На его руке искрились умопомрачительные часы, а указательные пальцы рук украшали огромные перстни с печатками.
Я быстро закончил репетицию, а он сделал несколько замечаний и пожеланий актерам. Миша! Как же он легко «ботал по фене»! Сколько он знал! Как здорово показывал некоторые приемы следователей и подозреваемых! После репетиции он потащил меня в самый шикарный ресторан. Когда нам накрыли стол (а сделано это было моментально и едва ли не всем коллективом ресторана), я приступил было к расспросам. Но он остановил меня.
– Стоп! – сказал он. – Сначала напьемся как следует.
Я живо поддержал это предложение. Э-э-э… поскольку решил, что, захмелев, Ленька расскажет куда больше, чем трезвый. Сам-то я, вы знаете, совсем не хмелею. Я быстро наполнял рюмки, э-э-э… стараясь не давать ему закусывать. Только ничего у меня не вышло. Этот «эталон мужской красоты» великолепно «держал» водку да еще иногда дополнял ее коньяком. Тогда мне пришлось притвориться пьяненьким. Я отставил приборы и спросил его:
– Ленька… как же ты… журналист, и вдруг… этот, как его…
– Милый, – ответил он мне, улыбаясь, – журналистом я был всего один год.
– Да, Миша. Он окончил МГУ и проработал в центральной газете только один год. Однажды вышла его статья, в которой он допустил неосторожную фразу. Ее можно было понять и так, и этак. Но на дворе был пятидесятый год, поэтому ее поняли «этак». Ему дали десять лет. По тем временам легко отделался! Папе с мамой пришлось приложить такие усилия, что они в буквальном смысле слова надорвались. А вскоре и сам Ленька уже пребывал в отряде «доходяг». Тюрьма, следствие, пересылка, этапы… Он не выдержал всего этого и в лагерь прибыл едва живой. Он же за всю жизнь ничего тяжелее карандаша не поднимал, и потому после трех дней на лесоповале у него совершенно не осталось сил. А в лагере торжествовал коммунистический закон: «Кто не работает, тот не ест!». Так что, провалявшись несколько дней без еды, Ленька приступил к разговору с Богом.
В огромном пустом бараке целый день не было никого, если не считать пяти-шести таких же «доходяг» да одного-двух «отходяг», которые дожидались похоронной команды. Так что его общению с Богом никто не мешал, пока однажды неясная тень не отгородила его от Всевышнего.
С трудом сфокусировав взгляд, Мишарин рассмотрел «нарядилу». Это был лагерный «Бог и царь». Он ведал жизнью и смертью людей. От него зависели и план, и дисциплина, и выполнение лагерных законов. Поэтому лагерным начальством «нарядила» выбирался из самых матерых и авторитетных уголовников. За Ленькиным «нарядилой» числилось десяток убийств и множество разбоев. Но среди блатных осторожно поговаривали, что «хвост» его был «гораздо пушистей» [2] .
2
«Пушистый хвост» – преступления, не доказанные правоохранительными органами. – Здесь и далее примечания автора.
Был он похож на среднего размера медведя. С такими же желтыми огромными клыками, наводившими ужас на заключенных, когда «нарядиле» случалось улыбаться. Именно «случалось». Его улыбку видели только те, кто был обречен на смерть. Она провожала их в последний путь. Благодаря этой улыбке люди цепенели и неизбежное принимали легко и безболезненно.
Был в лагере и второй по значению начальник. Он ведал размером пайка, но подчинялся указаниям «нарядилы». Из-за этого между ними велась скрытая борьба за первенство. Этот, второй, был не менее жесток и, может быть, более коварен и хитер. Вполне возможно, что среди воров он сумел бы завоевать больший авторитет, если бы улыбка «нарядилы» не перепугала его сторонников до смерти. Манеры пахана были проще, но действеннее. Все, кто становился у него на пути, получали желтую улыбку как пропуск в иной мир.