Так и жили мы: она – весь день по хозяйству, я – днем, по селу, с людьми разговаривать, а вечером сяду у окошка, чтобы света побольше было, и в тетрадь записываю, что за день интересного услышал.

Иногда по вечерам читал я Таисии сказки Пушкина А.С. – очень ей они нравились, особенно про разбитое корыто в сказке «О рыбаке и рыбке».

– Во-во, жди манну небесную – с голода и помрешь, – говаривала она.

Над селом Малые Козлы занимался очередной рассвет. Пастухи только начали выгонять стадо коз на выпас. Козел по прозвищу Козел отпущения из хлева наблюдал за выпасом. Коз было всего штук 20-25, и он решил подождать: пусть наберется хотя бы 40-45, лучше – 50 штук, вот тогда и можно будет приняться за дело: продолжить род свой козлиный. А так – только суета одна. Собственно, прозвище «отпущения» уходило своими корнями в глубокую древность. Когда он был еще совсем маленьким козленком, прадед рассказывал ему эту историю, а может быть, тоже предание, а тому ее рассказывал его прадед, а тому – его, и так далее.

Итак, как-то призвал Бог Моисея и сказал ему: «… и возложит Аарон (брат Моисея) обе руки свои на голову живого козла, и исповедает над ним все беззакония сынов Израилевых, и все преступления их, и все грехи их, и возложит их на голову козла, и отошлет с нарочным человеком в пустыню… и понесет козел на себе все беззакония их в землю непроходимую…»

«Может, потому так противно пахнет у козлов голова, что грехи все на ней?» – частенько задумывался козел.

И еще одна мысль мучила козла: «Почему выбрали именно козла для отпущения грехов человеческих?»

Этого в Библии нигде сказано не было, и нам остается только гадать и придумывать разные объяснения… Может, дело в том, что строптив козел, агрессивен, морда страшная, да еще и с реденькой бородкой, и, ко всему прочему, жутко похотлив, т.е. жутко греховен: 30-50 коз ему подавай – иначе ему мало? Ну да оставим это на совести тех, кто это допустил, хотя вот так вот, одним мазком дегтя опозорить животное… это уж слишком!

Хотя!..

Предание козлиное гласит и о том, что, когда Бог разбил первые скрижали, осерчав на иудеев за поклонение золотому тельцу, тот самый предок козла случайно увидел часть одной разбитой скрижали, на которой было только одно слово: «…прелюбодействуй». Было ли что-нибудь еще написано на той скрижали, предок современного козла не видел и знать не мог, но прочитанное передавалось из поколения в поколение. Так и жили козлы, свято соблюдая эту одну заповедь, что видел их предок. В общем, как всегда: когда история основывается на преданиях, сама она становится запутанной, ничего не утверждающей, но и не опровергающей.

Сам козел не испытывал никаких неудобств от своей внешности, а, скорее, даже гордился ею: одни рога чего стоили! Справедливости ради надо сказать, что и к внешности коз он не был шибко придирчив и понятие красоты у него было свое – козлиное: видел-то он их в основном только сзади, но никогда не путал их между собой – покрыл один раз, и хватит. Второй раз? – в конец очереди.

Ну да ладно, оставим историю и вернемся в хлев.

Козел теперь уже сидел на бревнышке, закинув левую заднюю ногу за правую, скрестив на груди передние ноги. Он читал газету о козоводстве, которую он приспособил на оглоблю. Нравилась ему эта газета: честная, откровенная и, главное, понятная: все как есть, так и пишут, не боясь разных там слов. Свет был тусклый, и приходилось сильно щуриться и вглядываться в строки. «Очки бы мне, совсем бы по-человечески зажил», – размечтался козел. Читатель может удивиться: как же козел перелистывал страницы? Отвечу, все было очень просто: в газете была только одна страница. Это была малотиражка местного общества любителей животноводства, и поскольку из животных в селе были только козлы да козы, то и в малотиражке все было только про них.

Начинающийся день был выходным, а потому – тихим и сонным: народ в основном спал; кое-кто медленно тянулся в церковь.

Ближе к обеду в избе стал слышен какой-то шум: там спорили, причем громогласный голос однозначно указывал, что один из спорящих был поп местного прихода.

Заглянем в избу: из хлева через сени – и первая, она же единственная, дверь налево. Удивительна Русь: бескрайние поля да леса, ширь такая, что дух захватывает! А в избах? Все рядом: и скотина, и печь, и дрова, и накрытый стол; и тоже, знаете ли, дух перехватывает, когда к запаху водки и лука примешивается дух козлиный.

Ефрем с удивлением посмотрел на туза треф, выложенного на стол батюшкой, и понял, что проигрался вчистую.

– Ты откуда этого туза вытащил, батюшка? Это ведь уже пятый туз в колоде оказался!

Батюшка махнул очередной стакан – уж и счет потеряли они с Ефремом, которую бутылку открыли, – крякнул, как это водится у православных, и своим громовым голосом, как на проповеди, закричал на Ефрема:

– Ты что же, богохульник, иудей недообращенный, губитель Иисуса, на святого человека, служителя и посланника Божьего, голос свой поганый поднимаешь? В обмане меня обвиняешь?

– Ну, насчет «посланника» – это вы, батюшка, уж чересчур махнули! – скромно сказал Ефрем.

– Молчать! Ставь на кон, что еще у тебя есть.

– Так проигрался я совсем – поставить нечего, – ответил Ефрем, весь как-то сжавшись и жалобно посмотрев на попа, будто именно он, Ефрем, и распял Христа.

– Врешь! А козел? – угрожающе прищурившись, сказал поп, поймав Ефрема на вранье.

– Кормильца? Единственного? Ни за что! Сам на крест пойду, а кормильца не отдам, – взвизгнул Ефрем. – Хоть распни меня!

– Давай сыграем еще раз, – предложил батюшка. – Если я выиграю, то крещу козла по всем правилам христианским. А крестной матерью будет… – батюшка оглядел Ефремову избу, увидел свою жену Аглаю, увязавшуюся за батюшкой тоже идти к Ефрему в гости и возившуюся сейчас у печки, и выпалил, – да хоть жена моя – Аглая.

– Отец родной! Не губи! Козлина мать? Да это позорище-то какой на весь приход будет, – запричитала Аглая.

Конец ознакомительного фрагмента.