Если я эту гадость вливал в себя постепенно, маленькими глотками, как теплое молоко в профилактических и лечебных целях, то Сизый в это время долго и пространно рассуждал обо всем на свете, постоянно упоминая Григория Лепса, а потом, под занавес своей речи, опрокидывал поллитру залпом.

Помимо Сизого мне частенько в напарники попадался другой парень, спортсмен и наркоман. Мне легко было найти с ним общий язык. Он уныло рассказывал мне грустные истории, однако о наркотиках -- ни слова. Наркотики -- это табу Академии. Все всё равно узнают, если ты их употребляешь, однако с какой-то целью продолжаешь скрывать. Да и не принято было у нас задавать прямые вопросы на эту тему.

Правда я на первом курсе не мог в полной мере придаться разгульной жизни в полных берегах водки и прочих, порой запрещенных, веселящих дух химических соединений. Зачем-то я думал учиться, хотя никогда не хотел быть ни опером, ни юристом, более того я хотел быть кем угодно, только не им.

А учебные занятия у нас проходили как в обычном ВУЗе. Только мы были в форме и с нами не учились девки, и после пар, вне зависимости от того, во сколько они заканчивались -- до шести часов у нас была самоподготовка, на которой мы занимались, чем угодно, кроме изучения пройденного материала. Кто-то спал, кто-то разговаривал, а кто-то просто скучал. Скучающих было большинство.

На борьбу со скукой к нам часто приходили офицеры и тратили наше время с пользой -- на уборку прилегающих территорий. Кто-то мыл полы, кто-то лестницу. Раз в неделю мы ходили на улицу и убирались там. За каждым первым курсом закреплялся определенный участок: кто-то убирал под общежитием, кто-то газон, прилегающий к спортивному корпусу и к дому культуру. Может показаться, что под общежитием мусору неоткуда взяться -- ведь убираются сами курсанты или их товарищи. Однако всем насрать на товарищество -- народ выкидывал мусор прямо из окон. Тому способствовал сломанный, казалось с самой своей установки, мусоропровод. Атмосфера разрухи и запустения распространялась и за стены моего учебного заведения и оканчивалась за забором. Хотя и там, на свободе, все было не так уж радужно.

Целыми днями мы просто просиживали казенные штаны на парах. Большая часть преподавателей мало чем отличалась от слушателей -- им тоже на все насрать. Они, зачастую, даже не знали своего предмета. Многие из них просто приходили на пары и рассказывали нам истории из жизни.

Случались и приятные исключения. Один из наших лекторов обладал просто феноменальной памятью, ораторским талантом и энциклопедическими знаниями. Как часто случается с незаурядным людьми вид он имел комичный -- огромный и широкоплечий, посмеивающийся, в неизменно коротких штанах. Зато его лекции приятно было слушать и записывать. На каждое новое занятие он приходил и спрашивал у аудитории -- на какой фразе мы закончили? Ему называли последнее предложение, записанное в тетрадке, и он начинал говорить. Говорил полтора часа. И никто даже и не думал отвлекаться ни на что. Всего он преподавал около семи разных предметов. И все таким вот образом.

По сути, единственным предметом, который действительно нужно было учить -- это иностранный язык. Мне, например, достался один из самых простых европейских языков -- испанский, однако им заведовала самая суровая кафедра. Это я познал эмпирически, совместно с моими однокурсниками, в процессе обучения. Делать задания по иностранному языку приходилось просто потому, что по языку нам каждый день что-то задавали. По другим предметам заданий не было в принципе, просто приходишь на семинар и отвечаешь на заданные вопросы. Успевай только в учебнике находить. Также всем преподавателям, кроме языковых было наплевать, присутствуешь ты на паре или нет. Любой предмет можно подготовить за три дня перед экзаменом. На занятиях по иностранному языку нужно каждый раз говорить на определенную тему, а без подготовки это непросто. Несмотря на жесткие требования и сотни академических часов в семестр, мало кто из моих однокурсников хорошо освоил эту дисциплину. А тем, кто освоил, он совсем не понадобился после распределения.

6.

Парко-хозяйственный день у нас проводился по понедельникам, после занятий. На это мероприятие в полном составе мы выходили раза три от силы. С третьего раза самые прошаренные уже стали всеми правдами и неправдами от этих работ косить. Позволить себе не явиться на данное мероприятие могли не самые хитрые, а самые авторитетные. Руслан, например, не ходил на уборку, просто потому, что был самым здоровым на курсе и ни командир группы, ни старшина не могли на него повлиять никаким образом. Ехали домой и шли в общагу также друзья Чачи. Всем остальным приходилось выходить. У меня же, как у человека, у которого не заладились отношения со всеми, в том числе и Чачей, шансов откосить не имелось в принципе. И если оставшемуся, не привилегированному большинству можно было не явиться по какой-либо причине раз в месяц, то мне нет.

Такое состояние дел меня совсем не устраивало. Убирать говно в свое свободное время претило моим амбициям, ведь в шесть лет я хотел стать миллионером, а когда в старшей школе открыл для себя панк музыку -- рок звездой. Меня тошнило от образа жизни моих родителей, от их маленьких обывательских радостей, от их дачи и телевизора. От их непонятной работы. От их жалкой, обычной судьбы. Мне мерещилось, что сразу по окончании школы, я со своей группой поеду в турне. Пусть даже по России, на поезде плацкартом, но в каждом городе нас будут встречать толпы фанаток, вино и трава. Все будет круто. И, что самое главное, не серо, не заунывно. Не обыденно.

У меня толком не выходило рубить по струнам, а у моего одноклассника Андрея -- петь. В итоге мы решили работать в связке. Затея эта была изначально обречена на провал, ведь нас объединяло не наличие талантов в какой-то области, а их отсутствие. Кроме того, наши музыкальные предпочтения не совпадали: мне нравилась тяжелая и быстрая музыка, ему -- унылый русский рок. Возможно, и русский рок ему толком не нравился, просто его было куда проще сыграть. Каждый раз, когда я просил его выдать тяжелый и крутой риф, он говорил, что у него не получается. Поэтому мы, в основном, играли каверы на песни отечественных рокеров, а то, что пытались писать сами, походило то ли на Чижа, то ли на Чайф.