К неприметным зеленым воротам мы подъехали уже в густых синих сумерках.

Наш гостеприимный хозяин крикнул "Ацик!" и ворота тут же распахнулись. В том, что это его дом, я почему-то не сомневалась.

– Анэ! Ийи акшамлашь!
– поприветствовал он грузную старуху в надвинутом по самые глаза черном платке, и добавил что-то еще, чего я не разобрала.

– Йит-ты, - сказала она мне. И, видя, что ее понимают, вздохнула, закатила глаза, и знаками показала, что я должна слезть с телеги и пойти туда, куда она зовет. Немедленно.

Темнело тут по-южному быстро, так что к дому мы подходили уже в полной темноте, держа направление на пляшущий впереди огонек. Вроде как, от маленькой лампы. Вокруг шелестели деревья и одуряюще пахло незнакомыми цветами. Вахцеляшь, да. Сад.

Когда мы подошли поближе, стало видно, что тот огонек, на который мы ориентировались, и правда горит в лампе, а держит ее молодая девушка. Сонная и чем-то недовольная. При виде меня она нахмурилась еще больше, и начала было что-то выговаривать старухе, но та только шикнула и махнула рукой: отстань, мол.

Вдвоем они провели меня через просторный зал с мозаичным полом и маленьким фонтаном в центре, неосвещенный коридор, который я так и не разглядела, а потом, по узкой винтовой лесенке, в маленькую комнатку совсем без мебели. Зато с толстым ковром на полу, усыпанным разноцветными подушками. Старуха сделала мне знак садиться и куда-то исчезла, а молодая прошлась по кругу, зажигая укрепленные на стенах масляные светильники.

В комнате стало заметно светлее и я, наконец, разглядела, что злой она мне показалась только потому, что зачем-то навела брови черной краской так, что они почти сошлись на переносье. Одета она тоже была странно: ярко-голубые широкие штаны, стянутые на лодыжках витыми шнурочками, богато расшитый пояс на узких, почти мальчишеских бедрах, а вместо рубахи короткая белая безрукавка, едва прикрывающая маленькие острые грудки. И совсем не скрывающая округлость живота.

Перехватив мой взгляд, женщина ойкнула, забилась в угол и принялась жалобно причитать. А тут как раз и старуха вернулась. Встала передо мной, загородив перепуганную... дочку? Нет, наверное, все-таки невестку. Старуха что-то забубнила, обвиняюще тыча в меня узловатым пальцем, но я даже не вслушивалась. Все равно ни слова не пойму.

Заметив, что от ругани толку мало, старуха замолкла, вздохнула и опустилась на подушки напротив меня. Медленно, отчетливо выговаривая каждый звук произнесла "назашь". Потом оттянула дряблое веко пальцем и выпучила глаз, кивнула на все еще голосящую молодку, очертила в воздухе полукруг, снова выпучила на меня глаза и замотала головой, повторяя: "назашь, назашь".

Это слово я уже слышала от лысого Явюза, и хоть тогда еще не знала, что оно значит, но уловила, что речь идет о чем-то плохом. Да и старуха произнесла его так, как я бы сказала "чума" или "серая лихорадка". Что же получается, на тех, кто в тягости, смотреть нельзя, а то заболеют? Дикость, конечно, но и в моем мире хватает глупейших поверий и дураков, которые их почитают.

Опустив глаза, я сказала:

– Извините, я не хотела.

– Юзгунюм!
– тут же поправила меня старуха и я послушно повторила, запоминая. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

Старуха благосклонно улыбнулась, но тут же снова нахмурилась. Схватила меня за руку сухими узловатыми пальцами, и повернула так, чтобы рану виднее было. Поцокала языком неодобрительно, головой покачала и что-то коротко приказала невестке. Та кивнула и поднесла к губам маленький серебряный свисток в форме птички. На резкую трель прибежали две заспанные девчонки в простых белых сорочках до пола и засуетились, подгоняемые резкими окриками старухи. Передо мной появился низенький столик на шести гнутых ножках, а на нем поднос с бинтами, глиняный кувшин и склянка темного стекла с притертой пробкой.

Взглядом спросив у старухи разрешения, я откупорила склянку и осторожно махнула рукой над ее широким горлом, как бы подгоняя запах к носу. Принюхалась. Запах, как ни странно, был мне по большей части знаком: сушеница, подмаренник да крестоцвет. У нас ожоги этим же и лечат, только вместо порошка настой делают.

Ладно, и так сойдет.

Оторвав кусок бинта, я сложила его вдвое, насыпала на эту тряпицу толченой травы, осторожно полила порошок водой из кувшина, разводя в густую кашицу и пришлепнула поверх раны, шипя от боли. Старуха не мешала, только наблюдала и одобрительно кивала, будто я что-то уж такое умное делала, что дальше некуда. Ха, да я бы еще не то показала, если бы мать, вместо того, чтоб на дорогах мордовать, отдала меня бабке в учение. Стала бы лекаркой и горя бы не знала. Корешки бы толкла, настойки разливала да серебром сундуки набивала. Уважали бы все... Эх, да что теперь мечтать попусту.

С повязкой я сама, конечно, не справилась бы - одной рукой как следует не сделаешь, но тут уж старуха помогла. Бинтовала она так быстро и умело, что сразу видно было: дело для нее привычное. Мне даже интересно стало, как это ей удалось так наловчиться, но потом я вспомнила, кто здесь хозяин, и весь интерес увял сам собой. В доме человека с такими глазами работа для лекаря будет всегда.

Пока старуха занималась моей рукой, ее невестка шепталась со служанками. Я вслушивалась изо всех сил, но ни одного знакомого слова не разобрала. Ну и язык тут у них! Шипят, как гадюки по осени. Да еще и сложный такой, что с непривычки язык узлом завязывается. Они потом пробовали научить меня благодарить по-местному: то ли "тешекюшь", то ли "тысикюс". Да только я так и не смогла это правильно выговорить. А благодарить-то как раз было за что: руку полечили, порез на лбу обработали, рубаху чистую дали, намного лучше той, что на мне была, и даже воду из кувшина допить разрешили.