Я в Харбине три года жил,

По Желторосской степи блуждал,

Рикшей был, белье стирал,

А оружие - во веки в руки не возьму!

Устало оно от рук моих...

– А пришел зачем?

– Да вдохнуть пыли родной захотел...

По степи желтой пройтись...

Мать повидать...

– Нет матери. Год назад скончалась.

Отец еще при тебе отстрелялся.

Я женой обзавелся, сын теперь у меня -

Волосы желтые, песочные,

Глаза синевы вечерней,

Веснушек полчашки на лице.

Спит сейчас.

Нет тебе у меня места.

Я беляка не приму.

Хошь, не хошь, - а жить надо.

Знаешь ведь, что беглецам у нас причитается!

Ступай в тайгу куда, в леса синие,

В чащи метельные,

Там избу сваргань, помогу, чем смогу.

А к нам, в Нахаловку нашу - не кажись!

Понял?

– Понял я... Нет мамки моей больше

И брата нет.

Ну, прощевай, живи, как можешь.

Я к тебе не приду.

Плюнул Панька под ноги,

Повернулся на месте

И, сгорбившись, назад зашагал.

А изба кряхтела вслед,

Ворочалась под ветром серым,

Глаза желтые зажигала,

Спину бревенчатую щетинила,

И треск от нее разносился по холмам,

И дым из трубы шел ядовитый -

Дым, дым,

Дым России,

Дым времени спаленного,

Газами выжженного,

Кровью политого,

Слезами усеянного,

Смертями урожай пожавшего.

– - СТРАШНЫЙ СУД

Идет он прочь,

Мимо изб покосившихся,

Не боясь уже, что заметит кто.

Идет, покачиваясь,

Рукой машет -

Голова буйная,

Забубенная.

Желтые пески Китая в памяти шумят,

Фиолетовое небо монгольское в глазах стоит,

Кровь в горле клокочет

Непролитая.

Горько ему. Горько и пусто.

Помнится, как мамка - седая, прямая, тощая -

Провожала в поход его,

Крест-накрест отец целовал...

И пустыня желтая горит в зрачках его.

Лицо безбровое белизной пламенеет.

Взгляды чёрным вороном над селом порхают -

По холмам желто-зеленым,

По реке серой,

По старице безжизненной,

Вороном реют, птицей-ястребом, птиц мелких ловят,

Мясо когтями разрывают

И кровушку, клокоча, из горла пьют.

Эх, жизнь- пустыня...

Ни дома, ни отца, ни матери...

Есть разгуляться где на воле!

Эх, раззудись, рука!

Живи, гори, рыдай!

И чтоб пустоте пусто было!

Кто там на краю села?

Лицо незнакомое... широкое...

Глаза раскосые, чудные...

Скулы желтые, желваки так и ходят под кожей...

Казах? Степное племя, сильное, буйное,

На земле воспитанное.

Пустыня - в щелочках глаз их...

Небо - в сердце их...

Песок и небо. Небо и песок.

– Эй, ты! Саша-паша! Брат! Подходи, поцелуемся...

– Ты кто? Моя не понимай...

– Я не местный. Проезжаю тут... В Москву еду.

– Что, болша шишка небось - в Москов мчать?

– Болша, болша. Хошь, подарок дам - нож, китайский, новый?

– А чего ты так?

– Да радость у меня. Сын родился. Всем подарки сделать хочу!

Выпьем, друг степной, из фляжки моей!

Фляжку серебряну тебе тож отдам...

Вон как блестит! Дорогая вещь! С беляка снял на войне...

Так выпьем!
– Выпьем!

– За Страшный суд!

– А что это?

– Не понять тебе. Хорошая штука!

– Ну, выпьем!

Пьют двое. Небо над ними стоит заиндевелое.

Стоит, не движется.

Обрыв, травой желтой поросший, над рекой стоит.

А за Замарайкой - ковыль-трава, поросль степная,

На ветру колышется,

Шуршит молитвы свои,

Иноком степным, летопись веков ведущим,

Под копытами растущим,

Каждым ударом сминаемым,

После каждого удара снова встающим.