Наверное, дядя прав. Не стоит копать слишком глубоко. Мысли, которые вспыхивали в моем мозгу по ходу его пылкой речи, так и угасли невысказанными. Почему люди терпят? Если не боятся смерти, почему не бунтуют против несправедливости, имея даже мизерный шанс на удачу? Или не совершают преступления? Не крадут, не грабят? Не промышляют обманом, как дядя? Если разобраться, смертная казнь по приговору - та же эвтаназия. Пусть позорная, да. Но без очереди.

Все самоубийцы по словам дяди - сломленные люди. Невзгоды и мытарства годами пропитывали их тела ядом пораженчества. Макдауэл, - дядя делает круглые глаза, - боится, что "токсины нищеты" способны отравить его душу и, несмотря на сопротивление собственного мозга, изменят характер и личность в целом.

Моё же тело всю сознательную жизнь жило духом победы. Вот из-за чего я лучше всех претендентов.

Нам с дядей оставалось всего ничего: подготовить достаточно убедительную легенду моего желания расстаться с телом добровольно. А значит и с самой жизнью, разумеется. Ведь никто не предполагает жизни без тела.

На первый взгляд это просто: объяснить своё решение. Неизлечимая болезнь? Не годится. Ребёнку понятно, что менять шило на мыло разумный человек не станет. Разочарование в жизни? Страшный удар от потери любимого занятия и средств к существованию? Я уже сказал, почему дядя считает это шатким аргументом. Никто не захочет тело слабака. Пусть слаб он только духом. Наоборот, надо дать всем увидеть в моей смерти огромную силу.

Решение, как ни странно, я предложил сам. Дядя лишь одобрительно хрюкнул. И, чтоб я не возомнил о себе слишком много, загасил обалделую улыбку пивом.

– Молодец, сынок!- выпалил он, отдышавшись после внушительного, на полбокала, глотка.
– Эвелине пока ни гу-гу, ладно? Надо хорошенько обмозговать.

А чего мозговать? Лучше не бывает! Эвелина - моя невеста. Наверное, она любит меня, раз осталась со мной в безденежье, разбавлять пустоту меланхолии юным оптимизмом. И это святая правда!

И смертельная болезнь - у неё, у моей несчастной бедняжки Эви. И не родившийся ребёночек. Мой. Моя милая малютка - голубоглазая девочка. Без денег ей не суждено родиться. Боже правый, я никогда не услышу её счастливый звонкий смех...

Стоп. Куда-то меня понесло. По моей душещипательной версии я и так её никогда не увижу. Потому что скоро отдам на заклание самого себя. Во имя крохотной новой жизни. Родит и выходит малышку моя наречённая. Моя Эви. Но сначала ей нужно выходить себя. Руками дорогущих эскулапов. На денежки Макдауэла.

– Хорошо, хорошо, малыш! Без подробностей.
– Дядя щёлкает пальцами перед моими полуприкрытыми в мечтах глазами.
– Ау! У твоего дяди Крича прекрасное воображение.

И отличные связи, между прочим. Я знаю. Состряпать любую чёртову - как говорит дядя - кучу медицинских справок - не проблема. За свою жизнь он выправил, наверное, центнер подложных документов. Ни разу даже малюсенькой осечки, я же говорил.

Деньги мы положим на дядин счёт. На мой - глупо, ясно по каким причинам. Покойникам деньги ни к чему. Эвелине не дадут денег до совершеннолетия. Дядя, безутешный в своём будущем горе, разумеется, согласится на опекунство.

Дурацкие законы, говорит дядя: рожать - сколько угодно, а распоряжаться деньгами не моги. Я с дядей солидарен: какой такой умник придумал ждать до двадцати одного года?! Я ещё согласен как-то оправдать запрет на алкоголь. Но не быть хозяйкой собственным деньгам?!

– Чёртова бюрократия!
– вторит мне дядя. Он не унывает: - Прорвёмся, малыш. Версия, конечно, так себе, но для богатеньких хлыщей вполне убедительная. Макдауэл клюнет, будь спок.

– И - вуаля!
– резюмирует он.
– Всплывём с денежками этого простофили где-нибудь в шикарной стране, в белых штанах, ляжем под пальмой и станем кайфовать под музыку толстых (так дядя называет свой обожаемый блюз) с ночи до зари. Одуреть! И о чём я только думал всю жизнь.

Дядя хватает себя за ляжки и задумчиво, туда-сюда, трёт их ладонями. Затем, сбавив пафосный настрой, буднично замечает:

– Кстати. Надо прикинуть, как тебя вытащить из его чёртова логова, когда получим денежки.

Я замахиваюсь тяжёлым блюдом со стола:

– Так ты, старый хрыч, о самом главном ещё не думал?! В чём же твой великий план?! Как швыряться деньгами из-под пальмы? Белые штаны-ы-и-и. Сволочь! Я уже, можно сказать, головой на плахе!..

– Спокойствие!
– не моргнув глазом, лыбится этот мерзавец.
– Решаем проблемы по мере поступления. Я всегда так делаю.

– Но не в этот раз!
– отрезаю я, и едва не опрокинув стол, вылетаю вон.

Оставшиеся до оформления сделки дни я ходил сам не свой. Разумеется, я сердился на дядю. Не желал встречаться и даже буркнуть обидным словечком в телефон. Более того - хотел связаться с Макдауэлом и сообщить, что передумал. Почему-то я этого не сделал. Скорее, я всё-таки бесконечно доверял дяде и в глубине души был уверен, что он не подведёт.

Накануне назначенной даты в мою дверь позвонили. На пороге торчал робот-бионик в форме курьера и озарял пространство безупречной дежурной улыбкой. Маленькую серую коробку в вытянутых руках он держал настолько торжественно, будто мне предлагалось отломить кусочек от приветственного славянского каравая. Не хватало лишь рушника и солонки. Курьер не потребовал денег, сказав, что доставка оплачена отправителем, но сообщить его имя отказался. Аноним, приславший посылку, оставил на ней лишь один опознавательный знак - сплетённые вычурным вензелем буквы А и Д. Единственное, на что наткнулась моя память при разглядывании вензеля, было упомянутое когда-то вскользь название созданной дядей для очередной из афер фирмы. По-моему, в тот раз было нарочито громкое "Ace of Diamonds". Хотя в приватных разговорах все свои фирмы-однодневки он предпочитал называть конторами рогов и копыт.