— Ладно, обрисовывай контекст, я потерплю. — Вадим закурил и развалился в кресле, демонстрируя, что готов и дальше выслушивать бредятину, которую самым серьёзным видом несла Лида.

— Так я продолжу с твоего великодушного позволения, — не без ехидства произнесла Лида. — Наша радужная группа располагалась в нескольких смежных помещениях, за пределы которых нам категорически запрещалось выходить без сопровождения. Даже к двери на выход из отведённого нам сегмента храмовой территории, а попросту загона, нельзя было подходить без разрешения, и наши кураторши, они же надсмотрщицы, внимательно за этим следили. Но мне необходимо было выйти из загона! Я решила во чтобы то ни стало найти Зои. И я начала искать вход в ту галерею, по которой в день моего появления в храме меня вели люди в чёрных плащах. Выход из коридора, в который меня тогда втолкнули, закрывался на ключ, я об этом помнила, но ведь случаются же иногда чудеса, думала я, и кто-то может по рассеянности не запереть замок. И тогда я просочусь через холл к противоположной — левой — двери, в которую зашвырнули Зои, и раз чудо может случиться один раз, оно и повториться может — я попаду в коридор, ведущий к загону, в котором содержат любимую подругу. А потом... потом мы с ней что-нибудь обязательно придумаем, главное — встретиться.

Сейчас ты начнёшь ёрзать в кресле, но всё же я расскажу кое-что о внутреннем устройстве храма. Не пугайся, это недолго — я почти ничего об этом не знаю.

О том, что «храм» — это комплекс зданий, расположенный в обширном зелёном массиве и обнесённый общей каменной оградой, она узнала, когда приехала из Рима выкупать сестру. Лидия велела остановить экипаж на вершине холма, с которого хорошо просматривался храм, узницей которого она была в течение долгих лет. Между строениями тянулись те самые галереи, по которым Лидия много раз проходила, недоумевая, как в одном здании может помещаться столько длинных коридоров. Одна странность таким образом прояснилась, однако о том, что храмовый комплекс таил ещё немало загадок, она знала не понаслышке.

Когда-то после множества безуспешных попыток она сумела заглянуть в тот страшный дверной проём — туда втолкнули Зои в первую же минуту их пребывания в храме. Лидия понимала, что сильно рискует, когда каждую ночь, стоило смолкнуть гулким шагам на лестницах, она выскальзывала из спальни. Босиком, чтобы не шуметь, бежала Лидия по галерее к заветной двери в слабой надежде, что однажды она окажется только притворённой.

Однажды так и произошло. Лидия сумела-таки проникнуть за «левую» дверь, ведущую, как она полагала, в точно такой же коридор, по которому волокли её саму, доставляя на «радужную» ступень через «правую» дверь. Однако за левой дверью сразу же уходил вниз длинный пандус, не выложенный привычными каменными плитами, а будто облитый чёрной жидкостью, застывшей в идеально ровную поверхность. Её ошеломило открытие, что, оказывается, Зои увели куда-то в подземелье. Сейчас, когда Лидия стояла в дверном проёме, она могла бы метнуться к «своей» двери, если бы в мёртвой тишине храма раздались шаги. Но вряд ли она успела бы скрыться, когда опасность застигла бы её в подземелье, ко всему прочему дверь, ведущую туда, могли запереть снаружи. И всё-таки Лидия сделала это. На подгибающихся от страха ногах она сбежала до горизонтальной площадки, которой заканчивался спуск, рассчитывая найти какую-нибудь дверь, но оказалось, что пандус там только делает поворот и снова уходит вниз, на этот раз более круто. Она не сразу решилась спускаться дальше, а когда набралась храбрости, снизу раздался шум, послышались приближающиеся голоса, и она опрометью кинулась наверх, пронеслась через холл и спряталась за «своей» дверью.

Через бешеное биение сердца она услышала тяжёлые шаги, затем послышался звук отпираемого замка. Лидия насмелилась выглянуть сквозь узенькую щёлку. Дверь,расположенная напротив главного входа, была открыта настежь, и четверо мужчин выносили через неё из храма объёмный и, по-видимому, тяжёлый ящик. Она едва успела зажать рот рукой, чтобы не вскрикнуть от испуга: мужчины были одеты в странные костюмы, будто второй кожей плотно облегающие их высокие тела.

После она много ночей боялась закричать во сне: стоило закрыть глаза, сцена с людьми в странных костюмах возникала в её мозгу. Лидия отлично знала, что «радужные» товарки наперегонки доносят друг на друга, и если слух о её ночных кошмарах дойдёт до «Великих», беды не миновать — от них нельзя ничего скрыть, они знают всё, что происходит в головах подопечных. Лидия понимала, что если вдруг раскроется тайна того, где она побывала, её не ждёт нечего хорошего. Смерти она перестала бояться с того момента, как поняла, что не сумеет найти Зои. Но смерть казалась лёгким наказанием в сравнении с тем, что ожидало провинившихся «служительниц», отправленных «Великими» на площадку для прокажённых. А именно таким завершением карьеры пугали на «радужной» ступени нерадивых «служительниц». Каждая девчонка должна была крепко усвоить, что пропасть, в которую она может однажды угодить, вот тут, совсем рядом, и, стоит только оступиться, назад дороги уже не будет.

Для убедительности на «радужной» ступени изредка применялся наглядный метод «воспитания»: к окнам подводили наиболее выразительно искалеченных проказой бывших «служительниц богини», после чего надолго устанавливалось полное и безоговорочное подчинение «радужных» девчонок требованиям кураторш, иногда намеренно нелепым и унизительным.

Обострившимся от недосыпания и страха чутьём Лидия догадывалась, что её нервное возбуждение привлекает внимание, как она ни пытается его скрыть. Она пыталась себя успокаивать: ничего, мол, особенного в этих обтягивающих костюмах нет. Действительно, раньше она таких одежд не видела, так она вообще многого ещё не видела. Говорят, что там, вне храма, есть чёрные люди с красными глазами, вот это действительно страшно, а тут всего лишь костюмы незнакомые, пустяки какие. Самоуговоры не помогали, напротив, Лидия всё отчётливее осознавала, что невзначай столкнулась с чем-то опасным. И не только в одежде незнакомцев было дело, в нисходящем тоннеле она тоже заметила что-то пугающее. Кроме неправдоподобно ровного покрытия пандуса там было что-то ещё, что-то самое странное и самое тревожное, и, как она ни старалась восстановить все детали своего недолгого пребывания в тоннеле, ускользавшее от Лидии.

И однажды, уже засыпая — свет! В тоннеле было довольно светло, но привычных закреплённых на стенах факелов она там не видела. Вместо них с потолка излучали необычно ровный немерцающий свет незнакомого вида светильники, покрытые толстым стеклом. Тревога немедленно улеглась, стоило ей восстановить в памяти все детали своего короткого проникновения в неизвестную жизнь храма. Да, она пока мало знает о храме, ну и что из этого? Возможно, когда-нибудь она узнает больше, и это тоже не имеет значения. Ничто больше не важно, потому что она никогда не сможет отыскать Зои. Впрочем, и с этим горьким обстоятельством Лидия готова была бы смириться, только ни днём, ни ночью ей не давала покоя мысль, что Зои выпала куда более тяжёлая доля, чем ей самой.

— Воспалённое воображение рисовало мне один сценарий страшней другого, из которых самым правдоподобным был тот, где Зои бросали на особую, предназначенную только для прокажённых, Не погрузиться в полную беспросветность из-за неотступных мрачных мыслей о судьбе Зои мне помогли танцы.

— Танцы?! — оживился Вадим. — Неожиданный поворот.

— Рада, что, наконец, сумела тебя заинтриговать. Твоё удивление понятно: зачастую мужчины считают танцы несерьёзным делом. Однако это и вообще не так, а уж в моей античной эпопее в особенности. Обучение танцам началось с первых же дней моего появления на «радужной» ступени, и поначалу оно тяжело мне давалось. Во-первых, я не понимала, зачем и кому нужны эти занятия. Приём «паломников» был примитивен до грубости, он не требовал от «служительниц богини» какого-либо изящества. Всё остальное в нашей «радужной» жизни являлось таким же нерадужным, и танцы выбивались из этого ряда просто вопиющим образом. Во-вторых, мои мышцы после двухлетней пытки на ступенях были не просто зажаты, они были намертво скованы, каждое движение в танцах доставалось мне с болью. В-третьих, мои «радужные» товарки нещадно насмехались над моими первоначальными неуспехами, будто сами в своё время не переживали те же трудности.

Когда мои одеревеневшие мышцы, наконец, заработали, проявилась какая-то другая боль, новая, незнакомая, или это было что-то похожее на боль. Будто мои заржавевшие от долгого неупотребления мозговые шестерёнки со скрежетом начинали вращение, и, натыкаясь на болезненное сопротивление, снова замирали, а потом откатывались, подминая собой живую ткань. Если попытаться выразить тогдашние мои неоформленные мысли, получится, что-то вроде этого: мир, в котором я нахожусь, ненастоящий. Когда-то я жила в мире, где всё было взаправду, от него потом для меня оставалась только Зои, а теперь не осталось ничего.