Между «радужным» этапом и следующим, «золотым», дистанция во всех отношениях была не меньше, чем между ступенями и «радугой». На «золотой» ступени мужчины назывались уже не «паломниками», а гостями. Они и вправду были, скорее, гостями. Каждый вечер в большом зале накрывался длинный низкий стол, за ним сидя и полулёжа гости пировали и наслаждались шоу, которое мы для них устраивали. Девушки пели, танцевали, играли на музыкальных инструментах, и всё это проходило не отдельными номерами, а как бы в рамках заданного сценария. Мы сами получали от своего искусства наслаждение и млели от счастья, когда нас восторженно благодарили за выступление. По окончании шоу мужчины выбирали девушек для приятного завершения вечера, но так поступали не все — удовольствие это было, как нам сказали, не каждому по карману. Поэтому, а ещё потому что нас всегда было больше, чем гостей, далеко не каждый вечер девушка принимала мужчину в своих покоях. И, разумеется, и речи быть не могло не только о трёх, четырёх, пяти мужчинах за вечер, как это было заведено на «радужной» ступени, но даже о двух. Уединение после шоу скорее напоминало не платную услугу, а романтическое свидание.

«Служение» на «золотой» ступени не доставляло мне привычного ощущения мучительства, оно мне даже нравилось... нет, не в смысле удовольствия от секса — я по-прежнему не видела ни малейшего смысла в этих странных телодвижениях. Мужчины осыпали меня комплиментами, иногда даже в стихотворной форме, и это помогало сначала разувериться в том, что я презренное существо, а потом поверить, что я восхитительное существо, призванное украшать собой мир. Переменам в самооценке способствовала перманентная эйфория, и кураторши на это же работали, ежедневно расписывая достоинства каждой из нас. А больше всего меня воодушевляли ласковые улыбки «голубых волшебниц», когда они изредка на минутку заглядывали к нам.

Отношению к «служению» как к чему-то позитивному помогало и то, что только на «золотой» ступени мы получали подарки от мужчин. Не в том дело, что мужчины должны были дополнительно нас вознаграждать, нет, гость имел право преподнести девушке подарок, если имел таковое желание. Как ни странно, но почти все мужчины, заплатив сначала за свидание в храмовую казну, потом наедине вручали своей, с позволения сказать, избраннице подарок в единственно разрешённой форме: в виде золотых украшений. Подаренные цацки были для меня чем-то вроде медалей за доблестный труд и поводом похвастаться перед такими же, как я сама, «золотыми» пустышками. Сами по себе украшения сильных чувств во мне не вызывали, и это в отличие от счастья, которым я до краёв наполнялась только от одного вида своих многочисленных платьев.

Практичная Алпия взывала к моему здравому смыслу, без устали повторяя, чтобы я не обвешивалась с ног до головы золотыми побрякушками во время беготни по саду, ведь там я рисковала что-то из них потерять. Конечно, она была права, тем более что мелкие утраты и в самом деле случались. Служанка терпеливо объясняла, что моё золото — это не только украшения, это, прежде всего, ценности, способные играть роль денег, и к тому же это единственное, что является моей личной собственностью. Если меня выкупят из храма, говорила она, я смогу забрать украшения с собой, а ведь неизвестно, как сложится жизнь за пределами храма, и может так случиться, что золото не раз спасёт мне жизнь. И кто знает, совершенно не исключено, что меня возьмут в жёны, тогда золотые украшения станут приданым, и это добавит мне очков в глазах мужниной родни. Увещевания Алпии не достигали цели — будущего для меня не существовало, равно как и прошлого. Я не хотела, чтобы меня выкупали, не хотела замуж, всё, что мне было нужно — это, чтобы всё оставалось как есть, и чтобы никто и никогда не разлучил меня с моими платьями.

— Ты не говорила, что из храма можно было выйти через выкуп. А то, что ты не хотела покидать свою тюрьму, пусть к тому времени и достаточно комфортабельную, вообще меняет весь расклад.

— Бедный Вадик, ты разочарован. — Лидия усмехнулась. — Тебе представлялось, что я днями и ночами вынашивала планы побега и уже подыскивала место, где можно было бы начать подкоп. Но у меня не было своего аббата Фариа, рядом со мной из живых людей находилась только служанка Алпия, обладавшая здравым, но куцым умом. Ты пойми, тюрьма моя была не столько вовне, сколько внутри, а все инструменты для внутреннего подкопа у меня отобрали. Девчонка с дочиста промытыми мозгами, забывшая всё, включая саму себя, для которой самыми близкими родственниками стали платья, и она, по твоему мнению, должна была рваться на свободу, о которой ничего не было известно? Впрочем, кое-что всё же было ведомо. Я знала, что гости на «золотой» ступени потому так милы, что они подчиняются правилам храма, по которым обижать девушек нельзя, а там, на так называемой свободе они могли творить со своей новоприобретённой собственностью всё, на что хватало фантазии.

«Золотых» девушек выкупали редко — мы дорого стоили — но всё же за пять лет моего пребывания на той ступени нескольких девушек забрали из храма, а после доносились слухи о том, как устроилась их судьба. И всякий раз это были печальные известия. Может быть, эти слухи распускались намеренно, чтобы девушки даже не мечтали оказаться за стенами храма. Память у нас была короткая, эти печальные истории скоро забывались, но сохранялось общее впечатление: лишь под защитой храма мы находимся в безопасности. Не знаю, вводились ли в курс дела другие девушки перед покупкой, или их уже ставили перед фактом, но со мной двое гостей предварительно обсуждали планы выкупа — им почему-то непременно требовалось моё согласие. Я тут же рассказывала об этих вариантах Алпии, и она обстоятельно разъясняла, чем они плохи и какие опасности в себе заключают.

Может быть, если бы я влюбилась, тогда не спешила бы передоверять решение судьбоносных вопросов служанке, но во мне не было опции «влюбиться». Человек, который забрал меня из храма, выстрелом в сердце сумел-таки разбудить меня, как поётся в одной песенке. Да только недолго длилось наше счастье, убили его почти сразу же, и я абсолютно уверена, что убили по команде из храма. Целое состояние тот человек — я называю его принцем — отдал за меня. Это ведь уже на «пепельной» ступени произошло, оттуда девушек почти никогда не выкупали, во всяком случае, на моей памяти этого не случалось ни разу — безумных денег мы уже стоили. От столь выгодной сделки храм отказаться никак не мог, отдали девку. Но я к тому времени являлась очень ценным кадром, да и знала слишком много, чтобы меня вот так взять и выпустить.

— Но ведь выпустили же. Ты, как я понимаю, не пожелала вернуться в храм после того, как твоего принца убили.

— А «Великие» — без них в этом деле никак не могло обойтись — не принимали в расчёт мои пожелания. Всё было проще. На караван моего принца в пути напала банда. Это были высокопрофессиональные убийцы, но даже этим отморозкам не удалось малой кровью перебить охрану и справиться с принцем. К концу боя на ногах оставалось только двое разбойников, остальные были тяжело ранены или мертвы. Закончив дело, эти двое неспешно направились к экипажу, в котором находилась я со своей служанкой. Вероятно, наёмники полагали, что я не буду сопротивляться, когда они бросят меня поперёк седла, чтобы скакать с добычей в обратный путь — в храм. И тут произошло то, чего произойти никак не могло: я включила бойцовские качества без соответствующей команды. «Великие» не учли чуда, который совершил мой принц, не маг и не гипнотизёр, просто влюблённый мужчина. Храмовые мудрецы, видимо, даже в теории не допускали, что выращенный ими гомункул взбунтуется и проявит собственную волю. Короче, убила я тогда этих двоих.