– Ну, если неофициально, то я скажу так, работы Ваши ничуть не хуже тех, что мы публикуем, но герои Ваших рассказов живут в своем, далеком от наших реалий мире. Нам нужны работы на злобу дня. Скажите, ну какое дело нашему читателю до Ваших пиратов, капитанов, прекрасных дам? Мы живем в другом мире. Пишите злободневные рассказы.

– Злободневные?
– переспросил Василий Петрович.
– Скажите, а почему нужно писать именно на злобу дня, не на доброту, а на злобу?

Она рассмеялась.

– Это просто устойчивое словосочетание, идиома, значение его не мотивируется составляющими словами, ну, так принято говорить, "на злобу дня", ни о какой злобе речи нет.

– Вы, как филолог, прекрасно понимаете, что не мотивированных словосочетаний не бывает. И появилось оно не случайно, ведь не говорят же: "на доброту дня", а говорят именно "на злобу". Кому-то очень нужно, чтобы мир наш выглядел злобным и лживым, и именно эта идиома побуждает пишущих отражать негатив нашей жизни.

Я не хочу писать на злобу дня,

Хочу писать на доброту, на радость,

Но пресса нам подсовывает гадость,

Чтоб жили мы, судьбу свою кляня.

– Интересная мысль, - ответила она и снова засмеялась, - Вам бы философские трактаты писать. Вот если бы Ваши рассказы были написаны в средние века, тогда...

– В средние века, - перебил ее Василий Петрович, - за эти рассказы меня вообще отправили бы на костер.

– Вот видите, как хорошо, что мы живем в демократическом обществе, Вам нет причин жаловаться.

– А я и не жалуюсь, просто хочу знать, каким образом мне опубликовать свои работы?

– Понимаете, - вид ее стал серьезным, - у нас журнал коммерческий, мы зарабатываем деньги, нам нужно, чтобы читатели покупали его. Любой человек, открыв журнал на прилавке книжного магазина, обращает внимание на тех авторов, которых он знает, о которых он наслышан, а Ваше имя никому ни о чем не говорит. Редактору лучше разместить слабенький рассказ известного автора, чем сильную работу того, о котором никто никогда ничего не слышал. Нас не интересует качество литературы, мы далеки от проблем добра и зла, нас интересует прибыль, нам нужно выгодно продать свою продукцию. Здесь свои законы. А у Вас есть единственный вариант - публиковаться за свой счет, ведь даже Лев Толстой издавал романы на свои средства.

– Да, но Толстой был графом, а я графоман.

– Ну, напрасно Вы так, у Вас хороший слог, есть свой стиль, у Вас имени нет, а имя нужно делать, и поверьте, это стоит немалых денег.

– А знаете, кто такой настоящий графоман?
– спросил Василий Петрович.
– Это простолюдин, который во чтобы то ни стало хочет стать дворянином. Именно они и делают себе имя, платят любые деньги, чтобы к их безызвестному имени была добавлена приставка - "граф". А мне это ни к чему.

Василий Петрович не спеша поднялся, распрощался с женщиной, и вышел из редакции. Дул сырой холодный ветер, темные тяжелые тучи грозили разразиться то ли дождем, то ли снегом, а остатки снега вчерашнего, мокрого, грязного, таяли, расползались под ногами; местами тротуар был покрыт ледяной коркой, и Василий Петрович старался идти осторожно, чтобы не поскользнуться. Он дошел до остановки автобуса, где уже стояло несколько человек, по количеству собравшихся он сделал вывод, что автобуса не было давно, и стал ждать, но время шло, автобус не появлялся, а количество народа на остановке росло.

"Если и придет автобус, влезть в него будет невозможно", - подумал Василий Петрович и пошел пешком до следующей остановки.

Нужно заметить, что небольшой городок Понтополь отличался от прочих иных городов еще и тем, что люди на остановках никогда не выстраивались в очередь, как это свойственно было другим, большим городам, здесь, ожидая транспорт, люди сбивались в беспорядочную толпу, и как только автобус или троллейбус подходил к остановке, то вся эта толпа ломилась в дверь, и ворваться внутрь удавалось тому, кто был более проворным, оставшиеся же на остановке в ожидании следующего автобуса постепенно зверели, оттесняя остальных, вновь прибывших, во время следующей попытки, таким образом, справедливость обеспечивалась душевным и физическим состоянием кандидатов в пассажиры. Хорошо усвоив эту особенность и осознавая свои ограниченные физические возможности, Василий Петрович решил ребрами своими не рисковать.

Так от остановки к остановке он и дошел до своего дома. Начинало темнеть, короткий зимний день угасал, то здесь то там зажигались желтые фонари, мимо проносились машины с зажженными фарами, разбрызгивая шинами мокрый снег вместе с грязью. Василий Петрович поднялся к себе на второй этаж, открыл дверь и включил свет. В квартире было тепло и уютно, он снял пальто, промокшую обувь, сел за компьютер и приступил к новой главе романа.

– - Повесть

На дворе стояла сырая, слякотная южная зима, временами шел снег вперемешку с дождем, дул ветер, пробирая до костей пешеходов; дороги и тротуары местами покрылись скользкой, шершавой ледяной коркой. Выходить на улицу не хотелось, работа над романом не ладилась, Василий Петрович писал, переписывал, правил, потом бросал все, ложился на диван и подолгу смотрел в потолок, пытаясь собрать мысли, которые разбегались и никак не хотели возвращаться к роману.

Неожиданно позвонил Воронский, он готовил сборник прозы местных авторов и попросил Василия Петровича подобрать что-нибудь из его рассказов. Василий Петрович вспомнил про свою неоконченную повесть, решил дописать ее и отправить Воронскому, у него была еще неделя времени. Появился стимул, публикация в сборнике, и Василий Петрович принялся за работу. Сидел часами за компьютером, не отрываясь; откуда-то из пространства появлялись мысли, сами собой оформлялись в слова и предложения, как будто кто-то диктовал ему то, что он писал. Писалось легко и быстро, а когда работа была закончена, он несколько раз вычитал повесть и отправил текст по электронной почте Воронскому. Повесть издателю понравилась, и он обещал включить ее в сборник. Однако через неделю позвонил и сказал: