Сделаю все по дому, к урокам завтрашним приготовлюсь и бегу в правление.

Правление Лузянин решил опять к нам, в Липяги, перевести, а в Хворостянке создать бригаду. Был у него план укрупнить колхозные владения. Прежде всего ему хотелось завладеть ремонтными мастерскими бывшей МТС. Теперь они принадлежали «Сельхозтехнике». Ремонт сельхозмашин в межколхозной мастерской обходился так дорого, что дешевле было купить новый трактор, чем чинить старый. «Сельхозтехника» несла от мастерских неимоверные убытки и готова была при первом удобном случае отказаться от них. Лузянин прознал об этом и начал хлопотать. Говорят, что вопрос с мастерскими — решенное дело: колхоз покупает их в рассрочку.

И еще была у Николая Семеновича одна тайная мысль, которой он со мной как-то поделился. Неподалеку от станции притулился крохотный колхозишко «Победа». Это хозяйство жило исключительно за счет станционного поселка. Земли в «Победе» немного — огороды да картофельные плантации. Однако свиней они откармливали хорошо. Сывороткой с молокозавода выпаивали поросят, а затем откармливали их отходами столовых. У них это дело ловко было поставлено: сбор отходов. Выходило, что «Победа» не колхоз, а своего рода подсобное хозяйство. Ну, и это хозяйство Лузянину приглянулось.

Вот почему он выбрал себе позицию в Липягах — ко всему близко.

Правление обосновалось теперь в доме, где когда-то помещался сельский Совет. Это рядом со школой, на площади.

Вот сделаю все и бегу туда. Зайду к Лузянину в кабинет, послушаю, о чем он с колхозниками беседует, покурю со всеми и пойду обратно. Если ж случится так, что Лузянина в конторе нет, то домой к нему загляну. Квартировал он у вдовы агронома, Надежды Григорьевны. Ей тоскливо было после смерти Алексея Ивановича, и она пустила к себе Лузянина. Тем более что семья у председателя небольшая — он и жена, Клавдия Егоровна, в прошлом учительница, женщина тихая, домовитая. Дети у них взрослые — инженеры, врачи, — живут отдельно.

Приду: Лузянин за столом сидит, газеты читает. Посидим, выпьем чаю, в шахматы партию-другую сыграем. А случается и так: приду — тихо в избе: Лузянин на печке русской лежит, спиной к горячим камням.

— А-а, лейтенант! Обождите, я сейчас встану.

— Лежите, — говорю, — Николай Семенович… Я так, повидать пришел.

И он лежит, не встает. Так и разговариваем: я с коника, а он с печки голос подает.

Уходя, я часто прошу его, чтобы он захватил меня с собой в поля.

— Николай Семенович, если поедете к «дубу» гречку посмотреть, захватите и меня.

— Обязательно! — обещает он. — Только имейте в виду, я встаю рано.

Назавтра встал я чуть свет (дело было в каникулы), побрился; только сел за стол кофе стакан выпить, слышу, будто лошадь у окна фыркнула. Выглянул на улицу, а у калитки Ландыш стоит.

Ландыш стоит у калитки, а Лузянин с брезентовым ведром в руке идет от колонки. Подошел к лошади, попоил ее, а остатки воды не выплеснул без цели, абы куда, а аккуратно вылил на втулки колес.

«У такого хозяина, — подумалось мне, — не то что у Авдани: колеса от недогляда на ходу не рассыплются!»

Я позвал Николая Семеновича пить кофе, но он приложил руку к груди и поклонился: спасибо, сыт!

Через минуту я вышел; мы уселись в тарантас и покатили.

Сразу же за Кончановкой свернули вправо и у кладбища выехали на Александровскую дорогу. Налево зеленели овсы, а справа от дороги, волнуясь под свежим утренним ветерком, лежало поле пшеницы. Распевали жаворонки.

Не проехали мы и километра, как впереди показался сначала дуб, а потом и весь лес.

Дуб стоял на отшибе, одиноко. Он был высок, могуч. Сохранилось предание, что именно с вершины этого дуба дозорные засечной черты впервые обнаружили полчища татар, движущихся к Куликову полю. Не знаю, так ли оно было в самом деле, но, несомненно, дуб этот — свидетель многих событий в жизни липяговцев.

Мы ехали, покачиваясь на мягких рессорах тарантаса; я рассказывал Лузянину эту легенду. Он слушал, поглядывая то на дуб, то на поле цветущей гречихи, подступившее к самому лесу.

У «дуба» исконно гречишные поля. Но вот уже несколько лет кряду на этих землях сеяли кукурузу. Посоветовавшись со стариками, Лузянин решил весь клин у дуба засеять гречихой. Всходы были отменные, но я давно не бывал там и не знал, что гречиха уже зацвела. Цветущее поле гречихи издали походило на море в бурный, ветреный день.

Я сказал об этом Лузянину. Он не отозвался. Мы проехали некоторое время молча. Вдруг Лузянин повернулся ко мне всем корпусом и проговорил:

— Как заснеженный Волхов в тот день…

Я понял, в какой день, и согласно кивнул головой.

— Вы оставались там после меня, — продолжал Лузянин. — Как мои гвардейцы стреляли тогда?

— Стреляли хорошо! — ответил я. — Стреляли так, что страшно было. Наши бойцы и те чуть было из окопов не сбежали. Впервые ведь «катюшу» слышали…

— Ну и как, взяли тогда Зеленцы?