— Поедем с тобой на старые места, где мы с Яшкой встречались. Должно быть, еще трава на тех местах не выросла…

Семен беззлобно отбивает удар:

— Значит, часто ты ходила плакать на эти места, если трава не растет; значит, твоими слезами траву выело…

— Брось кусаться, надоело! — рассмеялась Анка.

— Я тоже об этом говорю.

Перед солнечным восходом тронулась застоявшаяся Волга. В рассветной синеве между берегами слышится сухой треск. Льдины громоздятся друг на друга, яростно лезут на берег. Подрезанные льдинами, сползают в воду гуменные плетни, ометы соломы, а местами даже бани и сараи нерадивых хозяев. Пенясь и крутясь между льдин, вода валом захлестывает левый песчаный берег, подтачивает крутой правый, усладовский. Яр дает трещины. С тяжелым гулом обрушиваются глиняные глыбы и шлепаются в воду.

На берегу радостно суетятся рыбаки. Они из-под руки смотрят на взлохмаченное, волнующееся ледяное поле.

— Пошла, кормилица!

У лодок дымят костры, тянется черный, смолистый дым, стучат молотки по днищам перевернутых лодок. По гумнам мечется встревоженная скотина. То и дело раздаются крики:

— Мужики, пособите плетень оттащить!..

— Баню, эй, баню веревкой закрепи — сейчас льдиной срежет!.. А сверху, как громадные белые градовые тучи, надвигаются большие ледяные поля. На грядах они мелеют. Следующие с храпом и треском лезут на них. Растет косматая, шевелящаяся гора. Вскоре островершинная ее папаха с грохотом рушится, рассыпаясь в мелкую кристаллическую труху. Маленькие круглые льдины взбешенными овчарками крутятся взад и вперед по сувотям. Люди снуют с баграми и веревками по берегу.

— Баржу тащит! Давай лодку!

— Сунься-ка, иди! В порошок изотрет.

Пастух и Анка вышли на обрыв. Снизу бьет в лицо, развевает волосы теплый густой ветер. В горах над Усладой взволнованно шумят воскресающие леса. На востоке медленно встает огромное солнце, играет на зеленоватом ледяном крошеве. Желтоватая вода пахнет острым, крепким запахом. Внизу и вверху — насколько глаз хватит — шевелится живое, взлохмаченное поле.

Пастух вдыхает всей грудью прохладный весенний воздух, до боли жмет Анкину руку.

— Ломает! Идет ледолом! Старый лед пошел погибать на Каспий. А на смену ему идет полая вода. — Семен кричит радостно и возбужденно: — Анка! Эх, в Усладе тоже ледолом! Старое трещит, трется в порошок. А новое, Анка, хлещет в берега.

Она не отнимает руку, только шевелит своими тонкими холодными пальцами, сдержанно смеется, словно в горле у ней булькают и перекатываются звонкие, отшлифованные волною камешки.

— Тише! Чего ты кричишь? Будет все по-нашему. Понял?

Внизу столкнулись две громадные льдины, запрудив Волгу. Одними концами они вылезли на берега, другими вцепились друг в друга. На них хлынула ревущая орава льдин. В треске, гуле и крошеве на несколько минут вздыбилась шевелящаяся ледяная гора. Пастух указал на большие сцепившиеся льдины:

— Филипп с Каплиным не пускают! А вон судебный секретарь крутится около них.

— Прорвет! — уверенно говорит Анка.

К ним подошел улыбающийся Евграф Пилясов.

— Поехали! К вечеру по разводью зальюсь.

— Завтра и мы, — отозвалась Анка.

— Сколько вас? — подмигнул Евграф.

— Трое!

— Ты да сын… А кто третий?

Пастух отошел в сторонку. Анка нахмурилась было, но сейчас же просветлела всем лицом:

— Весельника себе наняла…

— Счастливого лова! — прокричал Евграф. Обутый в высокие, до пояса, кожаные бахилы, поблескивающие на солнце смолою, он идет к своей лодке.

Неожиданно над Усладой загремели удары в обломок рельса, висевший у пожарного сарая. На самом верхнем порядке села по ветру качнулась косма черного дыма. Среди дымной черноты полохнул и воровато спрятался красный язык огня. Под гул железа по Усладе загрохотали телеги и бочки, где-то вскрикнула женщина; с горы к Волге испуганно пронесся чей-то теленок, залились лаем собаки. Люди с берега бросились в гору.

Горела приделанная к глинобитному силаевскому дому деревянная овчинная. Пожар потушили скоро, разнесли овчинную по бревнышку, по доске.

В сторонке на расстеленных по земле овчинах лежал Филипп. В начале пожара его, беспамятного, вынесли из овчинной. Первые подоспевшие к пожару нашли Филиппа на полу горевшей внутри пристройки, окна которой были закрыты ставнями и подперты снаружи кольями, а на двери наложена цепь с палкой в пробое. Филипп опамятовался, но не мог произнести ни одного слова: его ударил паралич. Неподвижный и безмолвный, Силаев лежал, как обрезок бревна. Из безжизненного, ничего не выражающего глаза по черной опаленной щеке одна за другой ползли крупные слезы. Выяснилось, что в это же утро из Услады, вместе с парой кровных Филипповых лошадей и наиболее ценным имуществом, исчезли Гуляш и Фимка.

Суворин не принимал участия в общей суете вокруг овчинной. В серой своей борчатке с каракулевым воротником он стоял в сторонке и только сказал проходившему мимо Семену:

— Пауки друг в друга начали вцепляться. Как бы сами себя не слопали, пока мы молчим.

На другой день Волга шла спокойнее. Между льдин кое-где уже пролегли светлые разводья. Анка и пастух конопатили и смолили лодку. Берег, как и вчера, был полон народу. Тут же прохаживался и Суворин. Он вступал с рыбаками в разговоры — одного спросит, хороши ли снасти, другого — сильно ли прибывает вода. Люди уже не сторонились его, отвечали охотно; но едва он заводил речь о пожаре в овчинной, об исчезнувших Гуляше и Фимке — умолкали.