— Будет сделано все возможное,— привычно заметила она. Мы с отцом решили остаться. Сперанский стал настойчиво звать нас к себе.

— Пошли! — радушно приглашал он.— Татьяна напоит нас чаем. Посидим, покалякаем. Телефон же есть... Все равно мы здесь ничем не поможем — там сейчас всякие уколы, инъекции, вливания. Пошли?

Пурга заметно слабела.

— К утру совсем прояснит,— сказал Сергей Николаевич.

— На сердце только не проясняется,— горько заметила Таня.— Я не понимаю, что произошло? Почему Радий не хочет со мной говорить? Даже не отпер мне дверь...

Значит, она уже была у Глухова. Я помнил, что Радий живет в том доме, где и Сперанские.

Когда мы сняли шубы и отряхнулись от снега, все сели у неубранного стола: видно, они пили чай и не успели убрать. Я рассказал то, что узнал.

Сперанский ахнул и полез за трубкой, но не закурил.

— Мерзавец! Какой, однако, мерзавец! — повторил он вне себя.— Бежал, спасая собственную шкуру! Бросить беспомощного Клоуна на Зиновия...

Сперанский вдруг с негодованием взглянул на помертвевшую Таню.

— За него переживаешь? — почти грубо спросил он. Немного погодя он подошел к телефону.

— Это санитарка? Нюра, как только Александра Прокофьевна освободится, попроси к телефону. Поняла? Когда освободится! Что? Просила ей не звонить? — Он задумчиво опустил трубку.

Так мы маялись в неизвестности еще часа два. Сперанский сам вскипятил чайник, заварил крепкий чай. Выпили по стакану. Я несколько раз незаметно взглянул на Таню... Татьяну Григорьевну. Теперь было видно, что ей 27 лет, никак не меньше. И я тоже подумал, за кого она переживает.

В первом часу Таня ушла. Сергей Николаевич принес нам с отцом одеяла и подушки.

— Ложитесь-ка вы спать,— посоветовал он,— а я дойду до больницы и узнаю, как там...

— Может, и я с вами? — попросился я.

— Нет, лучше я один. Постарайтесь уснуть, завтра день нелегкий.

Когда Сперанский ушел, я оделся и вышел во двор. Пурга уже стихла. Просто дул сильный ветер, и все. Даже месяц показался; он был на ущербе, мимо него неслись редкие облака. Похолодало. Я обошел дом и тихо подкрался к окну Радия — его комната была на первом этаже. Может, это было мальчишество, но мне хотелось на него взглянуть. Стекла уже почти замерзли, но один угол остался снизу. Занавески Глухов так и не задернул. И свет не потушил. Он сидел на кровати и мрачно смотрел перед собой.

Не хотел бы я быть на его месте...

Я вернулся в дом и лег спать. То есть разделся и лег, но мы еще долго говорили с отцом.

Нам было очень жаль Зиновия, но никак мы не предполагали того, что случилось потом. Мы думали: он полежит в больнице, подлечится, и все заживет. На гидрострое обмораживания случались часто. Я сам как-то, недоглядев, обморозил себе щеку: было синее пятно величиной с пятак. Долго болело.

На другой день весь гидрострой знал о несчастье. Об этом только и говорили. Все поголовно были в курсе событий и знали больше меня. Стало известно, что Александра Прокофьевна ошиблась, заподозрив Клоуна в симуляции, когда у него уже был перелом стопы,— рентген подтвердил это. Когда Клоун понял, что ему не дойти, он так испугался смерти, что у него случился шок.

Все восхищались Зиновием, донесшим на руках Клоуна.

Возмущались поступком Радия. Когда Глухов появился, его провожали недоброжелательными взглядами, а то и свистками. Он, видимо, струсил и, сославшись на простуду, сидел дома. Таню почему-то тоже все осуждали — неизвестно за что! Но никто не думал о том, что Зиновий может лишиться рук. Даже врачи... сначала. Но на другой день к вечеру все определилось...

Мы сидели в кабинете главного врача: Сперанский, Таня, мой отец и я. Александра Прокофьевна, осунувшаяся и подурневшая, сидела за письменным столом, закрыв глаза рукой. Я вошел позже всех и думал, что у нее разболелась голова. Но, когда она опустила руку, понял с замиранием сердца, что она сейчас скажет что-то ужасное.

И она сказала:

— У Гусача отморожение четвертой степени. Уже появилась линия демаркации некроза... омертвение. Необходима ампутация обеих конечностей...

— Обе руки? — переспросил Сергей Николаевич, сильно побледнев. На жену он смотрел со страхом и жалостью.

— Обе. До локтей почти.

Таня заплакала, отвернувшись к стене. Я весь похолодел и взглянул на своего отца. Ведь он любил Зиновия, как родного сына. Иногда мне казалось, что он любит больше его, чем меня. Он его знал десять лет, а меня только год. Отец с усилием прокашлялся. Он казался спокойнее всех... дорого давалось ему это спокойствие.

— А что будет, если не ампутировать? — хрипло спросил он.

— Смерть от заражения крови.— У Александры Прокофьевны задрожали губы, но она тотчас сделала усилие и овладела собой.

— Я не могу ему сказать... не могу! — с каким-то даже удивлением вскричала она.— Хватит того, что ампутировать придется мне.

— Надо вызвать еще одного хирурга! — заметил Сперанский и потупился. Все долго молчали. Было что-то противоестественное в нашем бессилии, что невольно возмущало и подавляло. Как это пойти к веселому, доброму парню и сказать: тебе отрежут сейчас обе руки!