Они ушли, ступая на цыпочках, зная, что все уговоры бесполезны. Опять приходили врачи, сестры и что-то делали с Зиновием — новокаиновую блокаду, уколы, накладывали повязки с антисептиками и антибиотиками, но все это был паллиатив, как сказала Александра Прокофьевна, потому что руки уже были мертвы. И, если мертвое не удалить, оно убьет живое.

...Это была какая-то пытка: люди шли и шли, и все уговаривали Зиновия, чтоб он согласился дать отрезать руки. Наконец Зиновий не выдержал.

— Миша, скажи им, что я сплю, не могу больше!

Я вышел в коридор и попросил сестру не пускать к нему посетителей.

— Как там Клоун? — спросил Зиновий, когда я вернулся.

— Шок проходит, а ноге нужен покой.

— Навести его.

— Так я утром был у него.

— То ж утром... сходи сейчас!

Я пошел в палату, где лежал Клоун. С ним было еще трое больных. Разговор шел о Зиновии. Клоун лежал лицом к стене. Я присел к нему на койку.

— Спит,— сказал один из больных. Но Клоун не спал. Он плакал.

— Нога болит? — спросил я вполголоса.

__ Разве я о ноге! — с отчаянием сказал бедняга.— Как мне теперь жить, если он умрет... из-за меня!

— Ты ни в чем не виноват, Петя. Если бы Глухов не сбежал... Врач так и сказала: кровообращение было нарушено, а тут мокрый снег и ветер.

— Потому что нес меня!!! Я не смею к нему зайти. Хотел давеча и не посмел.

— Заходи, он о тебе спрашивает.

— Не смею!

Я успокоил Клоуна, как мог, и вернулся к Зиновию. Он стоял у окна. Опять вечерело. Окна палаты выходили на тайгу. Качались от ветра сосны, с них сыпался снег.

— Ну, что? — спросил он, обернувшись.

— Ты ляг,— посоветовал я. Зиновий сел и пытливо посмотрел на меня.

— Миша! Дай мне слово... Дай слово, что, если я впаду в беспамятство, ты не дашь мне отрезать руки!

— Без твоего согласия не имеют права!

— Но ты дай слово. Дай слово! — Он начал волноваться, и я был вынужден дать слово.

Николай Симонов, Костя Танаисов, цыган Мору и остальные, выйдя из больницы, не успокоились. Они долго советовались, спорили, а потом решили, что только один человек сумеет убедить Зиновия — это Таня Эйсмонт. И всей гурьбой отправились к ней на квартиру. Костя рассказал мне подробно, как было дело. Таня сама открыла им дверь и как будто испугалась. Она пригласила всех в комнату, предложила сесть, но никто не сел, даже она сама. Симонов объяснил ей, чего от нее хотят.

— Я не могу...— прошептала она.

— Почему?

Таня совсем растерялась и лишь пожала плечами.

— Я не могу видеть... мне страшно...

В ее глазах застыл ужас. Ребята в недоумении смотрели на нее. Симонов, решив, что Таня просто его не поняла, снова попытался ей растолковать.

— Он же умрет, если не сделать ампутации. Вас он послушает...

— Меня? Но почему? Тогда Симонов брякнул:

— Потому что он вас любит!

Таня прижала ладони ко рту и даже попятилась. Она вся дрожала.

— Нет, нет. Я не могу. Оставьте меня, пожалуйста!

— Почему нет? — закричал вне себя цыган Мору и бросил оземь свою шапку.— Такой человек пропадает! Разве тебе не жалко? Скажи ему: замуж за него пойдешь — и Зинка жить захочет. Уговори его. А еще образованная!

Тут загалдели все, кто во что горазд. Только Симонов молчал. Он все понял.

— Тебя одну послушает!

— Почему не невеста? Невеста!

— Поправится — и поженитесь.

— Все на свадьбу придем.

— Как его одного оставишь?

— Парня спасать надо.

Эту дикую сцену прекратил Костя.

— Пошли отсюда! — заорал он. Строители сразу замолчали и, теснясь, стали выходить в дверь. Симонов выходил последним и обернулся:

— Дешевка!

Ночью начался бред. Зиновию казалось, что он в своей деревне, на Рязанщине, будто они с отчимом идут ловить рыбу.

— Хорошо-то как! — твердил он, улыбаясь запекшимся ртом.— Какая заря! Смотри, рыба играет...

Но вскоре его начали мучить кошмары. Будто он должен был пройти каким-то огненным коридором и доказывал посылавшим его, что сгорит.

— Какой длинный...— в ужасе шептал он, мечась по подушке.— Как долго! Сколько еще идти?

Возле его постели собрался консилиум. Вызвали хирурга из Красноярска, но он не мог прибыть из-за нелетной погоды: снова пуржило.

— Ампутировать надо немедленно, или будет поздно,— решил консилиум. Вызвали Сперанского.

— Надо делать ампутацию! — заявил он.

— Но больной категорически возражал! — несмело сказала молодой врач. На гидрострое все врачи были женщины.

Я никому не сказал, что дал слово Зиновию не допустить ампутацию. Какое это имело значение, что я не сдержу слово, перед лицом такой беды! Речь шла о его жизни. Я вдруг подумал, что жить все-таки надо. Умереть успеешь. И он не может умереть вот так нелепо...