Из-за стенки, где находился кинозал клуба, ворвался в комнату свист и топот ног. Веня не сразу разобрался, в чём дело, лицо у него вытянулось от удивления и замерла рука с ложкой.

— Кино в клубе крутят, лента порвалась, — привычно отмахнулась тётя Соня. Она аккуратно собрала письма обратно в стопку и перевязала их бечёвкой. — Как его, любят на стройке?

Вопрос был поставлен прямо. Веня замялся и уклончиво ответил:

— Хороших людей везде любят, — но потом решительно добавил: — Ругается, как извозчик.

Он ещё о многом хотел сказать, но щадил самолюбие тёти Сони, и у него испортилось настроение. Веня вздохнул и умолк.

Тётя Соня положила на стол несколько новеньких журналов и, разложив их перед Веней, сказала:

— В отца пошёл. Тот тоже любил покричать. — Она открыла журнал. — Здесь вот про ихнюю химию пишут. И снимки цветные есть. Очень мне нравятся. — Тётя Соня задумчиво улыбнулась, разглядывая в который, наверное, раз цветные снимки посёлка Роз. — Я когда ещё в девках ходила, всё думала фотографичкой стать. Заработки, говорят, у них хорошие и работа, знамо, интересная.

— Не знаю, — сказал Веня, вспоминая очкарика-журналиста Яшу Риловского и как он перед отъездом раздавал ребятам фотокарточки. Когда их Яша успел напечатать? Веня улыбнулся и добавил: — Всё ведь от людей зависит.

Тётя Соня поставила рядом с ним на табуретку синий патефон.

— Это вот сыну подарили в госпитале, он целый год пластом пролежал. Самый конец войны был. Он же у меня в разведке состоял, — говорила тётя Соня, крутя единственной рукой блестящую ручку патефона.

Бесконечно крутилась пластинка, и старая, как и сам патефон, мелодия военных лет наполняла комнату, рассказывая Вене о синем платочке, который нужно беречь.

Тётя Соня качала головой, будто соглашалась с песней, и неожиданно заговорила.

Веня слушал её, и ему показалось, что и одинокие гитары, и жёлтые скрипки, развешанные по стенам комнаты, тоже рассказывали ему вместе с хозяйкой историю человека, которого Веня не полюбил, — Фисенко.

Мать вспомнила прошлое…

Зной июльского полдня тяжело висел в воздухе. Очевидно, такой зной и плавит асфальт в городе. Но там не было города, там ничего не было, кроме моря и гор. Изредка сухой ветер с моря пытался разогнать жару. Но в полдень это напрасная работа.

Лысые горы убегали вдаль, словно не было у них ни конца, ни края, как и у моря, тихого, неподвижного, совсем гладкого.

В разбитой, заброшенной землянке было трое. И тишина, будто тут кончался мир и остановилось время.

На полу на обожжённой соломе спал Яша Чандей, худой и костлявый матрос без тельняшки. Его плоская загорелая грудь мерно поднималась во сне.

Фисенко сидел за плохо сколоченным столом, готовым вот-вот развалиться, заваленным совсем молодыми зелёными подсолнухами. Фисенко тоже был без тельняшки, и на его груди синел выколотый морской якорь.

А третий — Валька Беда — симпатичный сопливый мальчишка, чёрный как негр, с грустными тёмно-карими глазами, как у ящерицы, тяжело дышал у входа в землянку. Он плохо переносил жару и тоже был без тельняшки.

Вчера их было шестеро. Ночью, возвращаясь из разведки, они застряли здесь, в горном коридоре, и потеряли сразу троих. Кто мог подумать, что здесь минное поле? Теперь они не могли сделать ни одного лишнего шага ни к морю, ни к горам, впредь каждый шаг мог оказаться последним.

Как раз этого они боялись меньше всего, хотя, если честно, всё же боялись. Но у них была карта.

Прошли сутки.

У них не было ни воды, ни сухарей, только зелёные подсолнухи.

Фисенко на правах старшины взял на себя роль старшего. Лейтенант Одольский подорвался первым. И теперь Фисенко думал за них троих, но ничего не мог придумать. А что здесь придумаешь? Он уже устал думать. Ясно было только одно: что им нужно идти.

Проснулся Яша Чандей. Он провёл руками по своей худой костлявой груди и сказал:

— Оленей во сне видел.

Ни Фисенко, ни Валька Беда не сказали ему ни слова.

Яша Чандей приехал на фронт с Алтая и уже два года бредил своими оленями, которых безумно любил, знал до тонкостей их повадки, привычки и рассказывал о них в картинках, сам изображая зверей. Яша уверял ребят, что олени умеют петь. Сначала его любовь разделяли, а потом все как-то привыкли и уже не обращали внимания.