Шрифт:
Кругом пиликали кузнечики и цикады, как тысячи маленьких скрипок. Они спешили допеть свою бесконечную песню о солнце, но Фисенко уже плохо слышал их.
Вот и куст, на который он взял ориентир. Куст был тоже похож на рогатого пугливого оленя, только рога у него были маленькие. Но олень почему-то полетел в воздух, и следом за ним раздался оглушительный взрыв, наполненный диким хохотом и рычанием раненого льва. Этот грохот нарастал, заглушая стук маленького сердца. И вдруг всё оборвалось. Стало тихо. Куст был на месте. Это просто показалось — пот попал в глаза. Сколько ещё ползти на животе, на руках, на маленьком сердце? Неважно, что оно маленькое.
Фисенко открыл глаза и увидел людей в стираных зелёных гимнастёрках. Он улыбнулся им и снова закрыл глаза. И, больше не открывая тяжёлых век, прошептал:
— Олени поют…
ГЕНЕРАЛЬСКАЯ ИГРА
После рассказа о сыне тётя Соня достала из шкафа большую красивую коробку из-под печенья. Она поставила её на стол и достала из коробки шашки. Калашников не отказался принять участие в домашнем шашечном турнире, и спортивная борьба разгорелась.
Или Веня разучился играть, или, играя, думал о другом, а он и правда часто забывался за игрой, или ему просто не везло, а может быть, он и не хотел, чтобы ему везло, но так или иначе тётя Соня выигрывала партию за партией.
— Я на фабрике, ещё до пензии во всех турнирах играла, — сообщила она Вене за игрой. Она уже привыкла к нему и запросто болтала с ним о своих житейских делах и заботах. — Вона сколь грамот получила, — и старушка гордо кивнула на стенку, увешанную грамотами.
Грамот было десятка три. Одинаковые, как карты в колоде, цвета Балтийского моря в географическом атласе, с тиснёными золотыми буквами, они были аккуратно приколоты кнопками к стенке в два ровных ряда, напоминая собой выставку детских рисунков, в которых, как правило, преобладает голубой цвет.
Веня улыбнулся, глядя на стенку (как это он раньше не заметил?), и сказал:
— Роскошная у вас коллекция, как у Ботвинника.
Тётя Соня не расслышала его комплимент и ответила:
— Комбинат построят, буду там шашечный кружок вести. Уже договорилась с директором. Он у меня ни одной партии не выиграл, а директором будет.
Она сняла у него ещё несколько фишек и продолжала:
— Умно ты играешь, только у тебя сноровки особой нет. В шашках, сынок, как и на войне, нельзя ворон ловить. Я вот прозевала, — и тётя Соня шевельнула култышкой руки. — Шашки — это генеральская игра. Как-то, помню, жили у меня два генерала. Всё в шашки резались — день и ночь.
Веня кивнул головой, соглашаясь с ней. Его отец тоже любил побаловаться в шашки, которые он привёз из Китая. Шашки были неотразимые — из слоновой кости, и на каждой фишке были вырезаны фигуры зверей. Только играл отец в шашки плохо и всё проигрывал. Но он никогда не огорчался. За шашками отец думал и говорил о другом — как бы получше провернуть своё очередное дело. Умело проиграть в шашки — это первый залог успеха, учил Веню отец. Надо всегда знать, с кем садишься играть в шашки.
Партия была снова за тётей Соней. Веня поджал губы и развёл руками, признавая своё поражение:
— Не везёт мне. Я давно не играл.
Старушка посмотрела на Веню долгим пристальным взглядом и, складывая в красивую коробку из-под печенья шашки, сказала:
— Губы у тебя толстущие. Видать, дюже добрый. А добрым, известное дело, не везёт в карты.
— Пусть не везёт. Когда везёт, неинтересно жить. Тогда всё заранее предугадано и расписано, как в бухгалтерском отчёте. Мне такое расписание не нужно.
— Каждый живёт по-своему, — ответила тётя Соня.
— Вот это и плохо.
— Ой, не скажи, сынок, мерки у всех свои собственные.
— Мерки-то разные, — согласился Веня. — Но кроме мерок есть ещё один поразительный инструмент. Люди называют его совестью. И он должен быть у всех один, этот тонкий инструмент, вроде эталона, как кремлёвские часы.
Тётя Соня ничего не ответила.
А потом Веня пил чай из большой фарфоровой чашки, из которой совершенно спокойно можно было напоить чаем сразу нескольких человек. На чашке была надпись «Желаю хорошего мужа и счастливой жизни». Как-то не клеилась такая мещанская надпись с тётей Соней, но Веня не хотел заводить об этом разговор. С какой стати?