— Разумеется. Вас уволил Леонид Данилович.

— Врешь! Я ему сейчас позвоню.

— Соединить?

— Жора, зачем ты так? — Гена попытался поймать взгляд Дочкина. — За что?

Друг молодости молчал, ковыряясь в пустой банановой кожуре, лицо его мелко подергивалось, а вместо глаз были сгустки серой слизи.

— Идите к себе и успокойтесь! — почти ласково посоветовала Заходырка. — Будьте мужчиной! Истерите, как диатезный ребенок. Идите! Я сейчас приду…

Последние слова она произнесла с тем обещающим придыханием, с каким женщина обнадеживает мужчину, уходя под душ. И закрыла дверь, едва не прищемив главному редактору нос.

«Бред какой-то!»

Он повернулся и побрел к себе, медленно прошаркал мимо изумленной Ольги, войдя в кабинет, постоял у двери, потом подошел к окну и удивился: перекресток был выморочно пуст, словно в ужастике Спилберга. Куда девались машины и люди? Тайна. Гена еще немного постоял у окна, наблюдая, как два голубя на нижнем балконе выклевывают друг у друга горбушку, брошенную кем-то. «Сладким будешь — расклюют, горьким будешь — расплюют…» — вспомнил он присказку бабушки Марфуши и поднял опрокинутое кресло, а когда разогнулся, едва не упал: дыхание потерялось в груди, в глазах зароились белые мухи. Продышавшись, Гена осторожно сел за стол и стал с сожалением изучать расходящиеся лучами трещины на стекле, затем собрал в стаканчик карандаши и вгляделся в фотографию Ниночки.

«Вот и все, девочка моя! Но ничего страшного. Заслуженный отдых. Покой. Тишина. Никто тебя на части не рвет… Нирвана!»

В дверь заглянула Ольга:

— Нашли письмо из Тихославля!

— Где?

— Лежало почти на виду.

— Я сказала: «Черт, черт, поиграй да отдай!» — и сразу заметила… — выглянув из-за секретарши, объяснила Телицына.

Она была горда и счастлива, будто родила идиоту Дормидошину трех богатырей разом.

— Поздравляю! — экс-босс равнодушно махнул рукой. — Когда в декрет?

— С понедельника.

— Удачи! Чтобы все обошлось…

— Я как из пушки рожаю.

— Пошли, пошли, пушка! — Ольга участливо посмотрела на шефа и увела подругу.

…Марина Вику еле выносила, два раза ложилась на сохранение. Так бы, наверное, и скинула, но Исидор привез из Англии какие-то безумно дорогие лекарства. О великодушии Шабельского долго шептались в «Мымре». При советской власти и в голову не залетало, что таблетки могут стоить столько же, сколько телевизор «Грюндиг». Накануне родов Гену услали в Донбасс, где начался бессрочный митинг шахтеров. Чумазые парни стучали касками по ступеням обкома партии и скандировали: «Долой! Долой! Долой!» К работягам выходил первый секретарь, обрюзгший мужик с фиолетовыми губами инфарктника, стыдил, напоминал, что зарплата у горняка больше, чем у него, хозяина области, но они злобно смеялись в ответ и орали: «Долой! Долой! Долой!» Ласскую из роддома забирали свекровь, теща, тесть. Машину дал Исидор.

Скорятин засмеялся и начал дрожащей рукой набирать домашний номер. Глупо, конечно, но ему никогда в голову не приходило, что Вика не его дочь. Маринин грех казался бесплодным. Почему? С какой стати? Эх ты, Чингачгук… В кабинет по-хозяйски зашла Заходырка. Лицо, обычно бледное, как у вампирши с низким гемоглобином, оживилось, порозовев от шампанского. Глаза торжествовали. Казалось, сейчас она приоткроет ярко напомаженные губы, обнажит клыки, вобьет их в шею бывшего главреда и выпьет до капли его усталую кровь.

— Ну вот теперь вы держитесь как мужчина. Нельзя так распускаться!

— Извините.

— Значит, все-таки общаетесь с Шабельским?

— Я? С чего вы взяли?

— Есть такая информация.

— Я, может, и общался бы. Но он со мной не захочет. Сами же знаете…

— А что вы передали ему сегодня через свою дочь, деньги?

— Я?! Какие деньги?! Ничего…

— Врете! Коля встретился с вашей дочерью, отдал пакет, а потом отвез к Шабельскому. По ее просьбе.

— Коля? Он не знает, где живет Исидор. Он при нем не работал. У нас вообще водители долго не задерживаются…

— Зато ваша дочь знает, где живет Шабельский. Он ждал ее во дворе и даже поцеловал. И часто вы через нее подкармливаете предателя?

— Это слежка?

— Нет, почему же? Просто у водителей тоже есть глаза. Не замечали? Зря. Знаете, Леонид Данилович не хотел с вами расставаться. Добрый человек, а вы пользовались. Но когда сегодня узнал, что вы якшаетесь с этим мерзавцем… В общем, вы свободны.

— Ерунда какая-то!

— Нет, не ерунда. Предательство — заразная болезнь. Зачем вы отправили Дронову свою статью?

— А вы зачем?

— Ее отправил Леонид Данилович. Это его право. Он издатель. Завтра же освободите кабинет!

— Почему мне говорите это вы, а не Корчмарик?

— У него много дел. Он возвращается в Москву. — Ее лицо по-девичьи посветлело.

— Ах, вот в чем дело!

— Ваше выходное пособие. — Заходырка выложила на стол толстую пачку денег. — Золотой парашют. Наличными, чтобы без налогов.

— А я думал, вы жадная.

— Я экономная. Будь моя воля, вы бы ничего не получили. Не за что! Скажите спасибо Леониду Даниловичу.