Шрифт:
— Спасибо. Что еще?
— Всем очень жалко, что с вами так поступили…
— Всем?
— Почти.
— Спасибо.
— Как же мы теперь без вас?
— Не знаю. Держитесь!
— Как вы думаете, Георгий Иванович своего секретаря приведет?
— Боюсь, Заходырка всех теперь посокращает.
— Ну и ладно. Я рассказала, мне говорят: «Не бери в голову! Посидишь дома, отдохнешь…»
— Кто говорит — муж или он?
— Оба… — смутилась Ольга.
Несколько секунд они стеснительно помолчали. Бывший босс подумал о том, как мгновенно, словно карточный домик, развалилась вся прежняя сложноподчиненная жизнь с ее иерархией, начальственной спесью, интригами, обидами, связями. Раз — нет. И у секретарши глаза уже не преданные и сочувствующие. Чтобы сгладить заминку, Гена нагнулся и достал из пакета коробочку «Рафаэлло», купленную для Алисы.
— Это тебе, мы с тобой хорошо работали.
— Ой, спасибо! — она взяла конфеты левой рукой, продолжая правую держать за спиной. — Прочитали письмо?
— Угу.
— Правда, интересно?
— Безумно…
— Я поэтому и отдала Телицыной, чтобы она с этим ненормальным связалась. А потом хотела вам тихонько вернуть. Извините…
— Пустяки. Что-нибудь еще?
— К письму была фотография приложена.
— Знаю.
— Откуда? Она же у меня на столе под бумагами осталась.
— Как это? Ничего не понимаю. Покажите! — удивился Скорятин.
Ольга виновато протянула спрятанный за спиной снимок. Гена взял карточку, нацепил на нос очки и всмотрелся: в каком-то богомольном месте сплотились, позируя, трое. В центре — бравый старик в джинсах и льняной косоворотке, опоясанной витым красным шнуром, он опирался на костыли. Слева, положив ему на плечо голову, пристроилась тучная женщина в красном платье, а с другой стороны, чуть отстранясь, стоял молодой послушник в подряснике и скуфье. «Господи ты боже мой!» — Скорятин зажмурился от подступивших слез. В бодром инвалиде он узнал Колобкова: те же усы подковой, но почти седые. Илья напоминал теперь не Ринго Старра, а древнего гусляра: длинные пегие волосы стягивал узкий кожаный ремешок. А вот в толстой распустехе угадать пышную райкомовскую диву Галю, жарко домогавшуюся пропагандиста в те давние годы, было очень трудно, разве — по груди, достигшей с возрастом ошеломляющих объемов, да еще по глазам, таким же шало-влюбленным. Послушник с реденькой бороденкой походил постным личиком и на Илью, и на бывшую учетчицу. Так и есть — сын… Вдруг Гена сообразил: сфотографировались они в знакомом месте. Ну да! У Духосошественского монастыря. Только вместо железной вохровской проходной с надписью «Посторонним вход воспрещен» там теперь новые тесовые ворота, окованные медным узорочьем, а мощная стена тщательно побелена. Лишь нижние древние валуны остались как были. В арочной нише над входом сияла в изразцовом обрамлении надвратная икона. Значит, тот, кто их снимал, стоял спиной к Зоиному дому, метрах в ста от ее подъезда, возле дерева, где двадцать пять лет назад он маялся с кульком яблок, не решаясь подняться к ней в квартиру. А решись он — глядишь — не отпустил бы платок…
— А это тогда что такое? — Скорятин взял в руки снимок Ниночки.
— Так вот она где, пропащая! — вскричала секретарша. — А я искала, искала, все перерыла. Где вы ее нашли?
— Она была приколота к конверту.
— Перепутала… Ну, я сегодня совсем коза!
— А кто эта девушка? — превозмогая оторопь, спросил он.
— Нинка. Моя двоюродная сестра. Тетя Валя из Талдома прислала. Нет, у меня точно сегодня что-то с головой! Пойду я, наверное, домой…
— Идите, Оля. День был тяжелый. И знаете, забудьте, что я вам говорил. Возможно, все как раз наоборот. И любовь больше жизни…
— Вы думаете?
— Да.
— Значит, надо разводиться?
— Не знаю.
— А вы надолго в Тихославль?
— Надеюсь, надолго.
— А…
— Не волнуйтесь, вещи я заберу. Потом. Сложите пока в коробку. Я вам еще кое-что оставлю и надпишу, кому отдать. Деньги. Хорошо?
— Хорошо, обязательно, не беспокойтесь, — закивала Ольга, неумело изображая подчиненную преданность. — В сейф спрячьте! Мало ли что…
— Спрячу, ключ положу под «мышку».
— Уж не забудьте! — она глянула на бывшего шефа с прощальным состраданием. — Ну я пошла…
— Там у нас что-нибудь осталось?
— В тумбочке. Коньяк. Ведите себя хорошо!
«Двухмужняя… — вспомнил он, глядя ей вслед. — А с виду и не скажешь».
Запершись, Гена пил коньяк, закусывая сладким консервированным ананасом, но во рту почему-то оставался вкус вяленых бычков. Он курил, бродил по кабинету, с наслаждением стряхивая пепел под ноги, прямо на ковер, потом нашел в ящике черный фломастер и пририсовал Черчиллю буденновские усы, а Рузвельту — рожки. Сталина не тронул. Несколько раз набирал телефон Ильи, чтобы спросить про Зою, сначала сбрасывал номер еще до соединения, потом все-таки дождался длинных гудков и дал отбой, едва женский голос откликнулся: «Алло!» В дверь сурово постучал Женя и предупредил: через пятнадцать минут поставит помещение на сигнализацию. Раньше охранник без звука ждал убытия босса, сидевшего обычно допоздна.
Скорятин прикончил бутылку, разделил выходное пособие на три равные части, всунул в конверты, тщательно заклеил и надписал, кому: один — Вике, второй — Касимову (Ренату он вложил еще флэшку с «Клептократией»), а третий — Колобкову. На последнем Гена вывел адрес и телефон Ильи, чтобы не перепутали. Запер деньги в сейф, а ключ положил, как договаривались, под «мышку». В пачке оставалась последняя сигарета. Бывший главный редактор закурил и наблюдал плавное движение слоистого дыма. Сделав прощальную затяжку, он подошел к окну, открыл створку, выбросил окурок и с завистью проследил, как рыжая звездочка, кувыркаясь, исчезла в белесом мраке вечного снегопада.
38. Шестая полоса
«Коллектив еженедельника «Мир и мы» с глубоким прискорбием извещает о безвременной кончине многолетнего главного редактора «МиМа», одного из зачинателей свободной российской прессы, кавалера ордена «За заслуги перед Отечеством», лауреата премии «Перья Свободы», секретаря Союза журналистов России, почетного профессора Тартуского университета Геннадия Павловича Скорятина. В памяти сотрудников и читателей, всех честных граждан он навсегда останется рыцарем правды, гуманистом, мастером разящего слова, человеком безупречной репутации и твердых принципов. Молодым журналистом в мрачные годы государственного терроризма вступил он на тернистый путь борьбы за свободу и остался верен этой высокой миссии до конца. Выражаем искреннее соболезнование вдове, детям, друзьям, близким покойного, а также всем, кто потерял в его лице мудрого собеседника, учившего жить не по лжи.