— Трамваем в городе зарезало, — пояснил Генка. — Шел трамвай девятый номер… под площадкой кто-то помер… тянут, тянут мертвеца — ни начала, ни конца…

Платон подождал, пока Генка закончит свой рифмованный комментарий, и продолжил:

— А у Генки… вообще детей нету…

— А я с ней живу… — охотно пояснил Генка. — С Танькой.

Хоть пилит меня уж двенадцать лет… — И сдвинув кверху пухлые губы, он по-мальчишески шмыгнул носом. — Но как без деток? Я бы, может, не пил… может, меня бы в союз писателей приняли… я бы сына учил — не стихам, конечно! Охотиться, хариуса дергать…

Эх, душа горит. Но нет, нет!.. — под тяжелым взглядом Платон Генка сложил ручки лодочкой на мошне. — Только кофий. И чмокая, три мужыка пили минут пять с отвращением черный густой напиток. «Зачем они резину тянут? — вконец обеспокоился хозяин. — Если дать виски, может, все-таки выпьют? А выпьют скорее раскроются?»

— А я устал сегодня, — вздохнул Френсис. — Засандалю для сугрева… так по-русски? Правда, один не пью… но что делать? Вы-то не поддержите…

— Н-ну, — Платон шевельнул брюхом и незаметно — как ему казалось — ткнул локтем в бок бывшего капитана. — Если только за компанию…

И словно утренний розовый свет в сосновой роще лег на лица сельчан — они, вытянувшись, радостно-внимательно смотрели, как хозяин отвинчивает хрустнувший колпачок с иностранной бутыли, выставляет стаканы, режет лимон на тарелочке.

— А ваша страна неплохая, — буркнул Павел Иванович, желая, видимо, продемонстрировать, наконец, более дружественное отношение. — Флот у вас всегда был большой. Но почему в НАТО? Присоединились бы к нам.

— Но мы, в общем, присоединялись уже, — отвечал Френсис. — Гитлера вместе били?

— Не приставай к человеку, — остановил Павла Платон. — Он что, Черчилль? А ты Сталин?

— Эх, калина-ма'лина… хер большой у Сталина… — потирая ладошки, пробулькал Генка.

Френсис с улыбкой поднес палец к губам и разлил жидкость. — За дружбу народов, — произнес тост Платон. — Ой, а не покажете — какие паспорта у настоящих-то иностранцев?

— Чьто?.. — Френсис поставил стакан на стол, снял очки и принялся протирать стекла. И снова заулыбался. — Как выпиваю, так стекло в любой машине запотевает, да? И очки. Пач… паспорты? Паспорта', да? Там… у начальников…

— Понятно, — кивнул Платон. — На прописке? Хоть и гость, а живи по российским законам. Ну, поехали на белых лошадях? — И первым проглотил двести грамм неразбавленного огненного виски. И словно прислушался к чему-то. — Колокольчики зазвенели.

И минут через десять Френсис успокоился — его новые друзья, собираясь сегодня в гости, наверное, всего лишь условились вести себя поумнее, позагадочней, чтобы не раздражить англичанина, чтобы не в последний раз… а уж выпить у него они, понятно, выпьют — куда Френсис денется?!

— … Плыл на теплоходе — на берегах стояли народы, честь отдавали… Я ж людя'м помогал… уважали. А сейчас?.. — шелестел тихим голосом Павел Иванович, замирая и бледнея, словно прислушиваясь к чему-то огромному и грозному, летящему над Россией. — Сына моего трамвай зарезал… Если бы он тут остался, кто бы его зарезал? Да я бы сам кого угодно!.. Санька!.. за что?!. И вот так всю Россию! Под корень!

— Другие дети у него девки… — пояснил теперь уже Генка. — Конечно, не тот уровень.

— Извините, это он от горя… — вмешался снова Платон, ворочаясь на стуле и устраивая поудобнее свое многоэтажное брюхо.

— Примерно так. Генофонд-то наш тю-тю!.. — Взяв с тарелки кружок лимона, протянул его Павлу Ивановичу, но тот не видел — почему-то продолжал неотрывно, напряженно смотреть на Френсиса.

Хозяин дома старательно улыбался. Он был, конечно, трезв — пил мало, да и постоянно разбавлял виски водой. Но гостям это было все равно — им больше достанется.

— Фонд… Форд… — Генка, блаженствуя, медленно опустил толстые белесые веки. — Этот самый Хенри Фонд погубил наш генофонд.

— Сволота!.. — Павел Иванович, наконец, не выдержал и заверещал мальчишеским голоском, как и в прошлый раз, вскакивая и биясь, будто под сильным электрическим током, и не умея сесть из-за этого напряжения, хотя его тут же потянули справа и слева за руки дружки. — Фофаны!.. Все пропало!.. Нет уважения! Нету счастья!.. веры!.. Предатели в Кремле! Вредители!

— Тихо-тихо!.. — рывком опустил его за штаны на стул Платон. — Это наши, русские дела… Ты ему зачем?! Он-то при чем?!

— А при том!.. — Павел Иванович, размахивая руками, хотел было снова подняться, да закашлялся до взвизга и до соплей. И тут словно только что до Генки «Есенина» дошла его собственная беда — он заблестел розовыми слезами, забормотал-замекал:

— Вот вы… иноземец… смотрите, думаете: зачем мы себя губим? А смысла нет жить дальше. Я вот всю жизнь с Танькой… уже не люблю… а уйти не могу — нельзя… Русь под Богом стоит! — Генка наотмашь перекрестился, нечаянно задев рукой по носу стонущего от истерики Павла. — Сам мучаюсь, баба моя мучается… а нельзя! «А годы уходят — все лучшие годы…» Где там соловьи — их нету в Сибири! Только в книгах. И счастье только в книгах! Мы верили книгам. — Он рыдал, перекосив рот. — Только книгам! Мы самый читающий народ. А пришли к чему? Обман, все обман!..