Кто-то из женщин вовсе не ответил на кивок. А некоторые разглядывали Элли отчужденно, будто в первый раз видели. «Господи, да что случилось? недоумевала она. — Может, из троих алкашей кто-то умер, и теперь мы виноваты?..»

Все прояснила продавщица Лида, смуглая казачка с золочеными зубами (к счастью, в магазине больше никого не осталось, поскольку малининский хлеб разобрали):

— Ой, а че же вы стеснялись?.. Таились-то зачем?.. — Оказывается, она была в Малинино, и там между делом у нее спросил на оптовой базе один из начальников, как, мол, в Весах поживают Николаевы, хорошо ли прижились. «Какие Николаевы?» — естественно, удивилась Лида. «Как какие? Ну, которые в новом дома, у плотбища.» — «Англичане?» — «Да какие они англичане… ну, жена вроде когда-то где-то переводчицей работала…» — «Да быть того не может, — возражала Лида. — Они еще вчера ни тятя, ни мама выговорить не умели.» — «Да говорю тебе, на новый год у заместителя главы администрации французское винишко пьем, он и рассказал! Говорит, от отчаяния, видать, на такую придумку пошли… их уже в двух районах жгли… один год мельницу строили — столько денег вбухали, а кто-то подпалил… Под Енисейском взялись собак для охраны да лис разводить, красных крестовок… и снова нашлась завистливая душа — отраву подсыпала… Мне их Николай Иваныч из сельхозотдела сосватал… Но у нас-то, я говорю, никто не обидит! И ведь не обидели?!»

— И чё вы молчали?! — повторила радостная Лида. — Таились вовсе ни к чему. Народ у нас хороший.

Эля старательно рассмеялась, оглядывая полки со «сникерсами» и коробками овса «Геркулес», и как бы безразлично пояснила:

— Да это сынок у меня, изучает язык… мечтает поехать в Кебридж, что ли… а нам все одно. Мы же домоседы, никому не мешаем… Феликс свои поделки режет, я за машинкой сижу… Жаль, что хлеба-то нет.

— Так и быть, отдам из своих… — засверкала глазами Лида и протянула Эле теплую еще, с оранжевым верхом буханку. — Бери, бери!

— И ты всем тут же рассказала? — спросила Эля, машинально отбрасывая свои руки за спину и все же заставив себя принять хлеб. — Ну и правильно! Мы сами уж собирались… в мае, когда год исполнится.

— И она пошла-побежала домой почему-то мимо до роги, по белым от солнца сугробам, не видя ничего и продолжая нести на лице улыбку, чувствуя, как мороз ломит ей зубы.

— Вот так, Феликс!.. — и Эля заплакала.

Муж выслушал жену, кивнул и закурил. Давно он не курил.

— Это все твои игры! Твои глупости! Твой бред!..

— Н-да. — Френсис поднялся и стал ходить взад-вперед, как он делал всегда, когда случались неприятности. — «Я миленочка люблю. Я миленка утоплю. И кому какое дело, куда брызги полетят?!»

Это Николай Иванович растрепался. А ведь обещал.

— Господи, был ты ребенок и остался!.. Неужели не было понятно, что все равно просочится?.. Вы же, мужики, трепачи хуже баб! Да и смысл?.. Мельницу нам не потому погубили, что русские… а только потому, что ты похвастал, какой доход она даст… Надо прибедняться, Феля, я тебе всю жизнь говорю. Надо быть смиренней, смиренней! В бывшей соцстране зависть — страшная сила!.. А ты вечно: «Я это сделал, я это мигом сообразил!..» Талантливый, да еще хвастливый! Кто это вынесет?!

Феликс угрюмо молчал. Лицо у него осунулось, постарело, словно он утром плохо побрился. И шотландская бородка придавала ему теперь вид не джентльмена, чего он добивался, а неряшливого типа, вроде современного рок-певца или базарного торговца.

Эля вскочила и, оглядываясь на дверь, зашептала:

— Прости, но я думаю — нам надо срочно, срочно уезжать! То, что узнали сельчане, их озлобит. Это же понятно.

— Но почему?! — закричал Феликс. — Что мы им плохого сделали? Я раздаю игрушки бесплатно во все праздники… лес не воруем, я покупаю… в речку отходы не валим…

— Лучше бы воровали… и сор выбрасывали, как все… были в дерьме, как все…

— Что ты говоришь?.. Как ты можешь?!

— Не знаю. — Эля словно споткнулась. — У меня предчувствие.

Сегодня любой повод, выделяющий людей, вызывает одно чувство — злобу. — И шепотом повторила по-английски. — From day to day…

Муж пожал плечами.

— Бог любит троицу. Нам здесь должно повезти…

Но через день случилась первая неприятность — заболел Фальстаф. Пес лежал на истерзанном, измятом снегу возле конуры, закатив глаза и хрипя. Явно был отравлен. Рядом валялась кость с клочком мяса. Он никогда не брал еду из чужих рук, но это лакомство кто-то перебросил через забор — и пес не удержался (может, решил, что кость оставил хозяин?..). Белое пятнышко над левым глазом дергалось. Пес околел к вечеру.

Собаку похоронили — и той же ночью на воротах кто-то вывел огромными черными буквами: «Предатели Родины сколько вам заплатила ЦРУ?»

Феликс с сыном замазали надпись охрой, на досках буквы сделались почти неразличимы, но Феликс понимал: это лишь начало.

Николаевы перестали выходить на улицу. У Эли было несколько трехлитровых банок муки, она за хлебом больше не бегала — пекла блины. Корова Таня давала молоко, стало быть, имелись в наличии и масло, и сметана — можно было прожить.

Но неожиданно среди ночи во всей усадьбе погасло электричество. Неужели опять в селе сожгли трансформатор?! Кто-то включил огромные спирали в каменке своей бани, разумеется, минуя счетчик? Но у ближайших соседей, за кедрами и оградой, окна светились. Николаевы зажгли свечи, и взяв фонарик, Феликс покрутил пробки счетчика — здесь все было в порядке. Потом выбежал на улицу обследовать ближайшие столбы. Провода были на месте, нигде не свисали, и на них не были наброшены другие, которые могли бы вызвать замыкание.