Министр выдержал паузу, но ответа от председателя так и не дождался.

— Что ж, вы не оставляете мне выбора, — сказал Игнатиус, поднимаясь с места.

Председатель протянул руку, полагая, что министр наконец-то уходит, но тут же в ужасе отпрянул, увидев, как Игнатиус полез в карман и достал небольшой пистолет. Оба швейцарских финансиста так и застыли на месте, а министр финансов Нигерии шагнул вперед и прижал дуло к виску председателя.

— Мне очень нужны эти имена, мистер Жербер. Теперь до вас дошло, что я не остановлюсь ни перед чем? Если вы сейчас же их не назовете, я просто вышибу вам мозги. Это понятно?

Председатель еле заметно кивнул, на лбу у него выступили бисеринки пота.

— А он будет следующим, — пообещал Игнатиус, указывая на молодого помощника, который стоял в нескольких шагах от них, совершенно неподвижный и безмолвный.

— Дайте мне имена всех до единого нигерийцев, которые держат счета в этом банке, — тихо сказал Игнатиус, глядя на молодого человека, — или мозги вашего председателя сейчас разлетятся по всему ковру. Немедленно, вы слышите?! — резко добавил он.

Молодой человек взглянул на председателя. Тот весь дрожал, но слова его прозвучали вполне отчетливо:

— Нет, Пьер, никогда!

— Ладно, — прошептал в ответ помощник.

— Вы не можете сказать, что я не дал вам шанса.

И Игнатиус взвел курок. Пот теперь градом катил по лицу председателя. Молодой человек отвел взгляд, с ужасом ожидая выстрела.

— Просто превосходно! — сказал Игнатиус, убрал пистолет от головы председателя и вернулся к своему креслу. И председателя, и помощника била дрожь, оба не могли вымолвить ни слова.

А министр взял стоявший возле кресла потрепанный портфель и положил на стеклянный стол перед собой. Щелкнул замками. Поднял крышку.

Двое финансистов во все глаза глядели на плотные пачки стодолларовых купюр. Весь портфель — до последнего дюйма — был забит ими. Председатель быстро прикинул, что содержимое портфеля составляет около пяти миллионов долларов.

— Не скажете, сэр, — подал голос Игнатиус, — как мне открыть счет в вашем банке?

В 14 лет Салли Саммерс выиграла в своей школе приз за лучший рисунок. И последние четыре года ее учебы серьезный спор шел лишь за второе место. Когда в выпускном классе она получила грант на обучение в художественной школе Слейда, никого из сверстников это не удивило. Выступая перед родителями, директриса сказала, что Салли наверняка ждет блестящее будущее — она в этом просто уверена — и скоро ее работы будут выставляться в крупнейших лондонских галереях. Салли льстили эти дилетантские похвалы, но она все еще сомневалась, есть ли у нее истинный талант.

К концу первого года учебы и преподаватели, и студенты оценили работы Салли. Ее рисовальную технику считали исключительной, а кистью она от семестра к семестру работала все уверенней. Но главное, что отличало ее работы, — это оригинальность замысла: проходя мимо полотен Салли, студенты всякий раз поневоле задерживали шаг.

В последний год учебы в школе Слейда ей присудили премию Мэри Ришгиц за работу в живописи и премию Генри Тонкса за графику — редкий дубль! Премии вручал сам сэр Роджер де Грэй, президент Королевской Академии художеств. Салли относилась к немногочисленной группе выпускников, о которых говорили, что у них «есть будущее». «Нечто подобное, — уверяла Салли родителей, — говорят о лучших выпускниках каждый год, но для большинства из них все заканчивается работой в художественном отделе рекламного агентства или преподаванием рисования скучающим школярам где-нибудь в глубинке».

После выпуска Салли оказалась перед выбором: тоже согласиться на работу в рекламном агентстве, стать учителем или рискнуть и, собрав все свои самые удачные работы, попытаться устроить персональную выставку в какой-нибудь лондонской галерее.

Родители были твердо убеждены: у их дочери есть, конечно же, есть талант. «Но что могут знать родители, когда ты их единственный ребенок?» — думала Салли. Тем более что один из родителей — преподаватель музыки, а другой — бухгалтер, который сам же признал, что они ничего не смыслят в живописи, просто есть что-то, что им нравится — вот и все. Но, похоже, родители готовы были содержать ее еще год, если она (говоря молодежным языком) так «запала» на это.

Но что бы там ни твердили родители, Салли очень переживала: еще один год, когда она не будет ничего приносить в дом, окажется тяжким бременем для родителей. После долгих раздумий она заявила им: «Год, только один год. А потом, если мои картины окажутся недостаточно хороши или никто не изъявит желания выставить их у себя, я займусь поиском настоящей работы».

Следующие шесть месяцев Салли работала часы напролет: студенткой она и не предполагала, что способна на такое. За это время она написала двенадцать картин. Она никому их не показывала, опасаясь, что родители и друзья не скажут прямо, что они об этом думают. Салли решила собрать целую папку работ и выслушать самый строгий и беспристрастный приговор от кого-нибудь из владельцев галерей, или еще более строгий — от тех, кто покупает картины.