Сармат рассказывал ей и про других слуг, суваров. Рацлава даже слышала их однажды: низкорослые и суетливые, с шаркающими шажками, напоминавшими детские. Сувары накрывали столы и двигали сундуки с нарядами — кто сумел бы оторвать её, полнотелую, от пола так, словно Рацлава ничего не весила?

Если бы её рассудок был свеж, она бы поняла — её поднял каменный воин, и… Кто бы из них, умеющих лишь исполнять приказы, вздумал подойти к ней — вместо того, чтобы не заметить и оставить тихо умирать? Кто бы из них посмел намотать её волосы на кулак и вздёрнуть так, словно она — не жена Сармата-змея, а простая девка, живущая на воле?

Да и, право, какая разница. Страшнее ей всё равно уже не будет.

***

Жена его брата завывала на все голоса. Булькала кровью, хрипела и синела, словно в петле. Не то чтобы Ярхо мешали её крики — он слышал достаточно женских визгов и плачей. И не то чтобы он хотел видеть девицу в этих залах — умрёт здесь, да так и останется. Драконьи слуги слишком трусливы, чтобы прийти во владения Ярхо даже для того, чтобы вынести окоченевший труп.

У его брата было много жён. Одной больше, одной меньше — велика ли разница? Если девица слепая, то это её беда: она не будет первой, если не доживёт и до летнего солнцеворота. Сармату привезут других невест, которые станут развлекать его танцами и музыкой — ничего с его братом не случится, перетерпит.

В Ярхо давно не осталось ни злобы, ни доброты. Ему было незачем обрекать девицу на гибель — и было незачем её жалеть. Её песни, с некоторых пор звучавшие во всех коридорах Матерь-горы, забавляли Сармата, но не Ярхо.

— Во-оздуха, — сипела жена его брата, упираясь невидящим взглядом ему в колени — даже не услышала, как он подошёл. — Пожалуйста…

Ярхо не собирался идти в чертоги, где воины ждали своего часа, но Матерь-гора вывела его сама — не позже и не раньше, сейчас. Обычно она не смела изменять пути, которыми ходил Ярхо, но сегодня перекроила все коридоры, спутала двери, и…

Матерь-гора радела за любимого сына. Сармат не успел наиграться со слепой и с её песнями: огорчился бы, если б потерял раньше срока. Ярхо мог бы прийти в ярость от такой заботы, но единственное, что сумел вспомнить сейчас — женщина, которая стала горой, когда-то была и его матерью тоже.

Матерь-гора, как умела, просила его спасти очередную забаву Сармата. Ярхо понимал это, и, какая бы тяжесть ни лежала на каменном сердце, у него не было причин отказать. Поэтому он подхватил жену брата за ворот, не чувствуя к ней ни отвращения, ни сочувствия. Девица колыхнулась плотным белым облаком, вцепилась в его гранитную кольчугу изуродованными пальцами — но перестала голосить.

Там, где она касалась его тела, оставалась кровь. Стоило Ярхо пересечь арочную залу, как жена его брата обмякла — бельма закатились, а рукава безвольно захлопали по его бёдрам. Только на полной шее, белой в рдяных разводах, билась жилка, да у рта подрагивал воздух.

Ярхо проволок её по ленте лестниц и вынес на выступ — нарост прочной, чёрной породы. Это была небольшая площадка, нависшая над Перламутровым морем. Позади — Матерь-гора и узенькая щель, выводящая сюда; чтобы протиснуться, Ярхо пришлось пройти боком. Впереди — вид на тёмные солёные волны, перекатывающиеся в ночи, и зубцы Княжьего хребта. Высота была такая, что никому бы не удалось сбежать — только разбиться, бросившись на скалы, щерившиеся далеко внизу. Но жена его брата не могла этого знать. Зато она догадалась, что её вывели наружу, к чистому воздуху — задрожали ноздри, распахнулись губы. В бельмах отразились одинокие звёзды, проклюнувшиеся на безлунном небесном полотне.

…Рацлава дышала так, будто умирала от жажды, а ей наконец-то дали воды. Она пила воздух — живой, настоящий, солёный. Её вывели наружу, её вывели из недр — кожей она чувствовала ветер, носом — ночь и море. Каменные руки почти отпустили её, лишь легонько придерживая за ворот — и Рацлава, пьяная от счастья, сделала крохотный шаг вперёд.

Под ступнями покатились мелкие осколки породы, и каменные руки тут же дёрнули её назад. Стиснули под грудью, подхватили за волосы — Рацлава не понимала, что оказалась на выросте Матерь-горы. Площадка была такой короткой, что драконья жена грозила сорваться вниз.

Но она не слишком расстроилась. Ветер лизнул её кожу, раздул тонкие прядки у лица — Рацлава стояла, расслабленная и радостная, в кольце каменных рук, хотя знала, что они могли бы раздавить её, как орех. Сколько здесь было нитей для её песен: запахи и звуки — кричащие птицы и волны, с рокотом разбивавшиеся об изножья гор. От изобилия кружилась голова.

— Там море? — спросила она хрипло и нежно, изворачиваясь, чтобы утереть губы платьем. «Море» — славное слово, ласковое. Рацлава не нуждалась в ответе, но уж очень ей хотелось это сказать — она выросла во фьордах, и Ингар часто катал её на студёной воде заливов.

Воин, державший её, промолчал. Теперь-то Рацлава поняла, что это был воин — спиной она чувствовала каждое каменное звено на кольчуге, каждый скол, оставшийся после удара.

— Я люблю море, — поделилась Рацлава, будто воздух и в самом деле её опьянил — она никогда не была чересчур щедра на разговоры. — И горы люблю, хотя мне сложно понять, как они выглядят на самом деле. В них такая история, что становится хорошо и страшно. И я понимаю, что горы и море были задолго до меня. И будут, когда не останется ни меня, ни моей семьи, ни моих дете… — Она нахмурилась, точно что-то вспомнила. И исправилась спокойно: — Нет. У меня ведь не будет детей.