— В Нью-Йорк смотались? — спрашиваю.

— Чокнулся? Как тут, нахер, смотаешься в Нью-Йорк, если она до полдесятого отпросилась?

— Да, туго.

Он на меня пялится.

— Слышь, — говорит, — если ты в комнате курить будешь, может, в тубзо пойдешь это делать? Может, ты, нахер, отсюда и сваливаешь, а мне придется до выпуска тут зависнуть.

Пошел он. По-честному. И я курил себе дальше, как ненормальный. Только на бок вроде как повернулся, чтобы смотреть, как он ногти себе, нафиг, стрижет. Что надо школа. Куда ни глянешь — кто-нибудь или ногти стрижет, или прыщи давит, или еще как-то.

— Ты ей привет передал? — спрашиваю.

— Ну.

Хрен там, гад.

— Чего сказала? — говорю. — Ты спросил, она по-прежнему дамок в задней линии держит?

— Нет,не спросил. Ты чего, нахер, думаешь, мы весь вечер чего — в шашки играли, язви тебя?

Я ему и отвечать не стал. Какже я его ненавидел.

— Так если в Нью-Йорк не летали, куда вы с ней тогда ходили? — спрашиваю я чуть погодя. Я едва сдерживался, чтоб голос на всю комнату не трясся. Ух как меня колотило. У меня так и было предчувствие,что у них там что-то не то стряслось.

Тут он ногти свои, нафиг, достриг. Встал в одних трусах, нафиг, и давай, нафиг, дурачиться. Подошел к моей кровати, нагнулся и ну меня в плечо дурогонски так фигачить.

— Кончай, — говорю. — Вы где с ней были, если в Нью — Йорк не ездили?

— Нигде. Сидели в машине просто, нафиг. — И долбанул еще разок, дурогон.

— Харэ, — говорю. — В чьей машине?

— Эда Бэнки.

Эд Бэнки в Пеней баскетболистов тренировал. Этот Стрэдлейтер у него в любимчиках, потому что в команде центровой, и Эд Бэнки, если надо, всегда ему давал машину. Учащимся вообще-то не разрешается брать у преподов машины, но все эти гады спортивные вместе кучкуются. Во всех школах, куда я ходил, спортивные гады — одна шайка-лейка.

А Стрэдлейтер мне все так же в плечо метил. У него в кулаке зубная щетка была, и он ее сунул в рот.

— И чего делали? — спрашиваю. — Оприходовал ты ее в машине Эда Бэнки? — А голос у меня дрожит — аж жуть.

— Ай-я-яй, как некрасиво. Ну-ка давай я тебе рот с мылом вымою.

— Даили нет?

— Это секрет фирмы, старичок.

Чего дальше было, я не сильно помню. Я только с кровати встал, с понтом, в тубзо или как-то, а потом попробовал Стрэдлейтеру заехать со всей дури — прямо в эту его щетку, чтоб она ему, нафиг, всю глотку раскроила. Только промазал. Недобил. Попал ему в висок там или куда-то. Может, и больно, а все равно не как мне хотелось. Может, и больнее было бы, но я вмазал ему правой, а она у меня нормально не сжимается. Из-за травмы этой, я вам говорил.

В общем, дальше я помню, что валяюсь, нафиг, на полу, а он сидит на мне, и рожа вся красная. То есть, не сидит даже, а коленимне на грудь поставил, а весит он тонну, не меньше. И руки мне прижимает, чтоб я, значит, еще раз ему не вмазал. Убил бы.

— Чего за херня, а? — талдычит он, а рожа его дурацкая все больше багровеет.

— Убери свои паршивые коленис моей груди, —говорю. Сам чуть не реву. По-честному. — Давай, двигай,урод захезанный.

А он ни в какую. Руки не отпускал мне, хоть я его обзывал падлой и всяко-разно часов, наверно, десять. Даже и не помню, что еще я ему говорил. Говорил, что он думает, будто может оприходовать кого захочет. Говорил, что ему наплевать, держит девка всех дамок в задней линии или нет, а наплевать ему потому, что он, нафиг, тупой дебил. Он терпеть не может, если его дебилом называют. Всем дебилам это не в струю.

— Пасть свою закрой, Холден, — говорит он, а у самого рожа дурацкая, багровая. — Заткни пасть и все, ага?

— Ты даже не знаешь как ее зовут, Джейн или Джин, нафиг, дебил ты!

— А ну заткнись,Холден, язви тебя в душу, — я тебя предупреди, — говорит он; так я его завел. — Если пасть не заткнешь, я тебе точняк пропишу.

— Убери свои вонючие дебильные колени с моей груди.

— Я отпущу, а ты хлебало свое больше не раскроешь?

Я ему и отвечать не стал.

Он давай еще раз:

— Холден. Я тебя отпущу, а ты орать больше не будешь, лады?

— Да.

Он с меня встал, и я тоже поднялся. Грудь у меня от его гнусных коленей болела, как не знаю что.

— Ты гнусная дурацкая падла даже, а не дебил, — говорю.

Тут уж он без балдыс катушек слетел. Дурацким пальцем своим у меня под носом аж затряс.

— Холден, язви тебя в бога, я тебя предупреждаю.Последний раз. Еще разинешь хайло, я тебя…

— А чего и не разинуть? — отвечаю, ору практически. — У вас, у дебилов всегда одно и то же. Вы никогда не хотите ни о чем поговорить. Так дебилов и определяют. Они никогда ни о чем разум…