– И ты мне будешь говорить о том, что не отыгрываешься на слабых? И хочешь сказать, что ты не туп? Говорить не умеешь, сразу с кулаками лезешь...

– Каулитц, откуда такая смелость? Я ведь пристукну тебя и дело с концом...

Он снова поворачивается ко мне и смотрит так обреченно:

– Я просто одного понять не могу... Почему ты меня так ненавидишь?

Он задает мне тот вопрос, над которым я сам ломаю голову уже не первые сутки. Конечно, я перевожу взгляд на огонь.

– Ты выскочка.

– Вранье, я невидимка, и ты это знаешь!
– отбивает первую причину, что пришла мне в голову. Я посчитал, что Каулитц откровенно всех бесит, когда отвечает на уроках, снова и снова тянет руку, будто старается опустить нас всех...

– Ты ботаник, который делает вид, что он умнее других.

– Тоже не то! Давай на чистоту, Том...

– Ты плох в одежде, с тобой не о чем поговорить.

– А ты хоть раз пробовал поговорить со мной о чем-то?
– этот придурок будто знает все мои слова наперед.

– Ты не защищаешься!
– выплевываю ему в лицо.
– Билл, вот за что я тебя ненавижу, ты слабак! Ты ничтожество! Ты жалкий!

Он чуть кивает и поджимает губы:

– Ты ничего обо мне не знаешь. Но это полбеды. Ты даже не знаешь, за что ты меня ненавидишь. А я тебе скажу... Ты меня ненавидишь не за что-то... А просто потому, что ненавидят все вокруг. И я не виню тебя в этом. Это тоже нормально... Просто, когда я хочу с кем-то начать общаться, этот человек уже меня ненавидит... Хотя и не знает вообще ничего обо мне. А это неприятно. И больно.

Я вздыхаю. Да, мне его жаль и я... Я сочувствую ему.

– Я не представляю, что значит быть изгоем для всех, Билл. И я на самом деле не знаю, за что я тебя ненавижу... А может и не ненавижу вовсе, - я чуть улыбаюсь, когда он поднимает на меня взгляд.

– Спасибо...
– тоже улыбается и снова смотрит на огонь.

И мне так тепло от его простого «спасибо». Насколько же добра его душа, насколько чисты его помыслы... Я ведь ни разу не видел от него ничего плохого. И уверен, что никто ничего не видел... Просто он не понравился кому-то одному.

– Эй...
– отвлекаю его я, - А... А расскажи мне о своих родителях... Ну, если все, что говорят, неправда...

Он пожимает плечами:

– Ну, мой отец никогда не торговал ничем... Кроме своей чести.

– Что это значит?

– Он был офицером. Был в горячих точках, служил миротворцем... Сколько себя помню, он всегда был служивым. Его неоднократно награждали медалями. Отец редко появлялся дома, но мы с мамой его любили и ждали. Однажды он вернулся насовсем. И мы завели кроликов, - он так красиво улыбается сейчас.
– Но через год он умер. Один его друг, полицейский, попросил помочь схватить какого-то там драгдиллера... Отца убили. Я не знаю, как нужно было исковеркать эту историю, чтобы называть моего отца последними словами. Моя мама, конечно, никакая не шлюха. Она работает на трех работах. В офисе твоего отца, в одном из баров, что рядом с нашим домом. И в Больнице святого Луиза. Работает уборщицей... Вот и весь секрет, Том.

Я вижу, как по румяной щеке бежит слеза.

– Прости...
– опускаю ладонь на его плечо.
– Билл, я такой идиот... Прости...

Он кивает. Секунда и роняет лицо в свои ладони. Сижу и смотрю на то, как дрожат его плечи. Умеет же он... Мне его жалко. Разве людей можно жалеть?

– Я пойду, пройдусь... Я скоро...

Он выходит на улицу. Там уже достаточно темно. Что происходит с нами? Он и я. Как я мог ошибаться настолько?

Дурацкое чувство несправедливости. Как же люди несправедливы по отношению к нему. И я в том числе.

Bill ©

Когда я возвращаюсь назад, весь промерзший до костей, Том уже лежит у костра.

– Давай спать...

Я киваю и подхожу к нашему лежбищу. Опускаюсь сначала на колени, затем ложусь рядом с Томом. Как-то слишком резко стало нормальным ощущать тепло его тела за своей спиной.