Чтение книги Хочу отдохнуть от сатиры… страница 13

Чёрный Саша

Шрифт:

Галоши счастья

Посвящается тем, кто мечтает о советской визе

Перед гаснущим камином щуря сонные глаза, Я смотрел, как алый уголь покрывала бирюза. Вдруг нежданной светлой гостьей, между шкафом и стеной, Андерсеновская фея закачалась предо мной. Усадил ее я в кресло, пледом ноги ей покрыл, Дождевик ее росистый на корзине разложил… Лучезарными глазами улыбаясь и маня, Фея ласково спросила: «Что попросишь у меня?» В сумке кожаной и грубой, – уж меня не проведешь, — Угадал я очертанья старых сказочных галош: Кто б ты ни был, резвый мальчик или сморщенный старик, Чуть надел их, все что хочешь, ты увидишь в тот же миг… «Фея, друг мой, вот газеты… чай и булки… Будь добра: Одолжи Галоши Счастья, посиди здесь до утра!» И пока она возилась, вскинув кудри над щекой, — Предо мной встал пестрый город за широкою рекой: Разноцветные церквушки, пятна лавок и ларьков, Лента стен, собор и барки… Ах, опять увижу Псков! Влез в галоши… Даль свернулась. Шпалы, ребра деревень… Я на площади соборной очутился в серый день. По базару вялым шагом, как угрюмые быки, Шли в суконных шлемах чуйки, к небу вскинувши штыки. Дети рылись в грудах сора, а в пустых мучных рядах Зябли люди с жалким хламом на трясущихся руках. «Возвратились?» – тихо вскликнул мой знакомый у ворот, И в глазах его запавших прочитал я: «Идиот». «Батов жив?» – «Давно расстрелян». – «Лев Кузьмич?» — – «Возвратный тиф». — Все, кого любил и знал я, отошли, как светлый миф… Ветер дергал над Чекою палку с красным кумачом, На крыльце торчал китаец, прислонясь к ружью плечом, Молчаливый двор гостиный притаился, как сова, Над разбитою лампадой – совнархозные слова… На реке Пскове – пустыня. Где веселые ладьи? Черт слизнул и соль, и рыбу, и дубовые бадьи… Как небритый старый нищий, весь зарос навозом вал, Дом, где жил я за рекою, комсомольским клубом стал. Кровли нет. Всех близких стерли. Постоял я на углу — И пошел в Галошах Счастья в злую уличную мглу. Странно! Люди мне встречались двух невиданных пород: У одних – избыток силы, у других – наоборот. Ах, таких ужасных нищих и таких тревожных глаз Не коснется, не опишет человеческий рассказ… У пролома предо мною некто в кожаном предстал: «Кто такой? Шпион? Бумаги!» Вскинул нос – Сарданапал! Я Галоши Счастья сбросил и дрожащею рукой Размахнулся над безмолвной, убегающей рекой. На столе письмо белело, – потаенный гордый стон, Под жилетною подкладкой проскользнувший за кордон. Фея – вздор. Зачем датчанке прилетать в Passy ко мне? Я, отравленный посланьем, в старый Псков слетал во сне. ‹1924›

Соловьиное сердце

Памяти П. П. Потемкина

Соловьиное сердце – смешное и хрупкое чудо… Потолочная плесень вдруг вспыхнет восточным ковром, Ветер всхлипнет за вьюшкой, но в ветре – кто знает откуда? — Невидимка-органчик веселым звенит серебром. Ты давно им владел – андерсеновским старым секретом… Каждый грязный кирпич освещая бенгальским огнем, Был ты в каждом движенье беспечным и вольным поэтом И не сделал Пегаса своим водовозным конем. От обломовских будней, пронизанных питерским гноем, Уходил ты на волю сквозь створки волшебных дверей: Полотер ярославский был русским твоим Антиноем, И лукавый твой сад был шаров разноцветных пестрей. Так запомнился крепко рисунок твой сочный и четкий: И румянец герани и толстый ворчун-голубок… Нахлобучивши шляпу, смотрел ты с усмешкою кроткой, Насмотрелся и создал лирический русский лубок. Муза в ситцевом платье была вне парнасских канонов, Не звезда ль Беранже излучала повторно свой свет? Но не понял никто из журнальных маститых Катонов, Что беспечно прошел мимо нас настоящий поэт. А потом… а потом и без слов нам все это известно. Рев войны, кумачовый пожар… Где былая, родная герань? Дом сгорел… На чужбине пустынно, и жутко, и тесно, И усталый поэт, как в ярмо запряженная лань. Надорвался и сгинул. Кричат биржевые таблицы… Гул моторов… Рекламы… Как краток был светлый порыв! Так порой, если отдыха нет, перёлетные птицы Гибнут в море, усталые крылья бессильно сложив. ‹1926›

«…Тургеневские девушки в могиле…»

Тургеневские девушки в могиле, Ромео и Джульетта – сладкий бред… Легенды и подкрашенные были, — Что нам скрывать – давно простыл их след! Мир фактов лют: в коннозаводстве красном Аборты, сифилис, разгул и детский блуд, Статистикой подсчитаны бесстрастной, Давно вошли в марксистский их уют… С их хлевом не сравним мы заграницу: Вуаль здесь гуще, сдержаннее жест — А впрочем, друг, переверни страницу И посмотри внимательно окрест… ‹1926›

Из цикла «Эмигрантский уезд»

Парижское житие

В мансарде у самых небес, Где с крыши в глухое окошко Косится бездомная кошка, Где кровля свергает отвес, — Жил беженец, русский ботаник, Идейный аскет, По облику – вяземский пряник, По прошлому – левый кадет. Направо стоял рундучок Со старым гербарием в дырках, Налево, на двух растопырках, Уютно лежал тюфячок. Зимою в Париже прохладно, Но все ж в уголке Пристроился прочно и ладно Эмалевый душ на крючке. Вставал он, как зяблик, легко, Брал душ и, румяный от стужи, Подмахивал веничком лужи, На лестнице пил молоко И мчался одним перегоном На съемку в Сен-Клу Играть скрипача под вагоном И лорда на светском балу. К пяти подымался к себе, Закат разливался так вяло… Но бодрое солнце играло, И голубь сидел на трубе… Поест, к фисгармонии сядет И детским альтом Затянет о рейнской наяде, Сидящей на камне крутом. Не раз появлялся вверху Пират фильмовой и коллега: Нос брюквой, усы печенега, Пальто на стрекозьем меху. Под мышкой крутая гитара, В глазах тишина… Нацедит в молочник вина И трубкой затянется яро. Споют украинский дуэт: Ботаник мечтательно стонет, Пират, спотыкаясь, трезвонит И басом октавит в жилет… А прачка за тонкой стеною Мелодии в лад Качает прической льняною И штопает кротко халат. Потом, разумеется, спор, — Корявый, кривой, бесполезный: «Европа – мещанка над бездной!» «А Азия – мутный костер!..» Пират, покраснев от досады, Угрюмо рычит, Что дети – единственный щит, Что взрослые – тухлые гады… Ползет холодок по ногам. Блеснула звезда над домами… Спор рвется крутыми скачками К грядущим слепым берегам. Француженке-прачке неясно: Орут и орут! Жизнь мчится, мгновенье прекрасно, В бистро и тепло, и уют… Хотя б пригласили в кино!.. Но им, чудакам, не в догадку. Пират надевает перчатку И в черное смотрит окно. Двенадцать. Ночь глубже и строже, И гостя уж нет. Бесшумно на зыбкое ложе Ложится ботаник-аскет. За тонкой холодной стеной Лежит одинокая прачка. Ворчит в коридоре собачка, И ветер гудит ледяной. Прислушалась… Что там с соседом? Проснулся, вскочил… Свою фисгармонию пледом Накрыть он забыл. 1928

Русская лавочка

В бочонке селедки Уютными дремлют рядами… Изысканно-кроткий Приказчик склоняется к даме: «Угодно-с икорки? Балык первоклассный из Риги…» Кот Васька с конторки Лениво глазеет на фиги. Под штофом с полынной Тарань аромат излучает… Ужель за витриной Парижская площадь сияет? Так странно в Париже Стоять над кадушкой с морошкой И в розовой жиже Болтать деревянною ложкой… А рядом полковник Блаженно припал к кулебяке, — Глаза, как крыжовник, Раскинулись веером баки… Холм яблок на стойке Круглится румяною митрой, Вдоль полки настойки Играют российской палитрой. Пар ходит, как в бане, Дух воблы все гуще и слаще, Над дверью в тумане Звенит колокольчик все чаще. 1931

Из цикла «Из римской тетради»

Римские камеи

На рынке в пестрой суете, Средь помидорного пожара, Сидит, подобная мечте, Пушисто-бронзовая Клара. Но, ах, из груды помидор Вдруг рявкнул бас ее матросский: «Какого дьявола, синьор, Облокотились вы на доски?!»

Под фиговой лапой В сплошном дезабилье, Обмахиваюсь шляпой И жарюсь на скамье, Но только солнце село, — Приплыл прохладный мрак: И с дрожью прячешь тело В застегнутый пиджак.

III

Нацедив студеной влаги В две пузатые баклаги, Я следил у водоема, Как, журча, струилась нить. Потный мул в попоне гладкой Мордой ткнул меня в лопатки: Друг! Тебя заждались дома, — Да и мне мешаешь пить!..

Есть белое и красное киянти. Какое выпить ночью при луне, Когда бамбук бормочет в вышине И тень платанов шире пышных мантий? Пол-литра белого, – так жребию угодно. О виноградное густое молоко! Расширилась душа, и телу так легко. Пол-литра красного теперь войдет свободно.

Олеандра дух тягучий — Как из райского окошка, А над ним в помойной куче Разложившаяся кошка. Две струи вплелись друг в друга… Ах, для сердца не отрада ль: Олеандр под солнцем юга Побеждает даже падаль. 1923

В гостинице «Пьемонт»

(Из эмигрантского альбома)