Во время переодевания старик нетерпеливо сновал по комнате. Как только я была готова, он жестом подозвал нас с Махтаб к двери в маленькую прихожую, где остались наши башмаки. Он что-то сказал, и одна из женщин задула свечу – комната погрузилась в темноту, рассекаемую лишь слабым миганьем керосиновой горелки. Он приоткрыл дверь – ровно настолько, чтобы протянуть руку и взять нашу обувь. Затем тихо и быстро ее закрыл.

Махтаб никак не могла натянуть сапоги, и я с трудом наклонилась, чтобы ей помочь.

– Живо! Живо! – подгонял нас старик.

Наконец мы были готовы. Махтаб мужественно взяла меня за руку. Мы не знали, куда идем, но были рады покинуть этот дом. Может быть, старик отведет нас к карете «Скорой помощи» Красного Креста. Вслед за стариком и хозяином дома мы молча вышли в морозную ночь. За нами вышел «человек, который вернулся». Дверь тут же затворилась. Бесшумно и быстро мы обогнули дом.

Неистово залаяла собака; ее лай, подхваченный сильным ветром, эхом разносился по округе. Подбежав к нам, она стала тыкаться в нас носом. Мы в страхе отпрянули.

Где-то заржала лошадь.

Небо было усыпано звездами, но почему-то они не давали света. От них исходило лишь жутковатое серо-белое мерцание. Мы едва могли различить дорогу под ногами.

Когда мы подошли к лошади, хозяин, пустивший нас в дом на четыре часа, вплотную приблизился ко мне – в тусклом свете я видела очертания его лица. Он жестом со мной попрощался, а я попыталась выразить благодарность.

Старик – наш провожатый – велел мне садиться верхом. «Человек, который вернулся» сложил руки чашечкой, так, чтобы я могла поставить в них ногу, старик же, приподняв меня, усадил на лошадь.

Седлом служило одеяло, на котором я постаралась поудобнее устроиться. «Человек, который вернулся» водрузил впереди меня Махтаб. Ветер трепал многочисленные слои моего одеяния.

– Пригибай голову, – сказала я Махтаб. – Ужасно холодно.

Обхватив ее руками, чтобы она не упала, я уцепилась за гриву животного. Лошадь была небольшая, не то что американские. По-видимому, некая скрещенная порода, едва превосходившая размерами ослика.

Старик быстро вышел за ворота и скрылся в темноте. «Человек, который вернулся» повел за ним лошадь под уздцы.

Я не ездила верхом уже много лет, а без седла – и вовсе никогда. Одеяло подо мной грозило соскользнуть и увлечь нас за собой на холодную землю. Я цеплялась за гриву из последних сил. Махтаб безудержно дрожала.

Мы медленно продвигались по открытому полю. Старик часто подбегал к нам и шепотом предупреждал об опасном отрезке пути. Кое-где идти по льду было слишком рискованно, так как он мог громко затрещать под лошадиными копытами. В этой гористой местности любой усиленный эхом звук был подобен ружейному выстрелу и мог насторожить бдительный пасдар, неусыпно патрулирующий округу. Шум был нашим врагом.

Равнина плавно переходила в предгорья, за которыми вздымались суровые вершины. Вскоре плоские участки пути и вовсе перестали попадаться. Лошадь, сохраняя равновесие, несла нас то вверх, то вниз, то вперед, то назад. Это было храброе, трудолюбивое животное, терпеливо выполнявшее свою задачу. Очевидно, такое путешествие было ей не впервой.

Однажды, взобравшись на вершину холма, лошадь неожиданно пустилась вниз. Мы с Махтаб не удержались в «седле». Даже падая, я прижимала Махтаб к груди, желая принять всю боль на себя. Мы тяжело плюхнулись на заснеженный лед. «Человек, который вернулся» быстро помог нам встать и отряхнуть снег с одежды. Голодная и изможденная Махтаб, чье лицо онемело от сильного ветра, а тело было все в синяках, даже не всхлипнула – она по-прежнему была полна решимости.

Мы вновь сели на лошадь, и теперь, пока продолжался спуск с холма по направлению к невидимому и неизвестному пункту назначения, я постаралась покрепче держаться за гриву.

А ведь мы еще не добрались до самых труднопроходимых гор, подумала я. Сдюжу ли я? Если даже не могу удержаться на лошади. Они меня бросят.

Ночь становилась все морознее и мрачнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. Звезды исчезли. Порывистый ветер задувал в лицо противным, колючим снегом.

Подъемы чередовались со спусками до тех пор, пока холмы не превратились в горы – одна страшнее другой.

Идти наверх было всегда легче, так как мы были защищены от ветра. Лошадь двигалась быстро, замедляя ход лишь на наледях или запутавшись ногами в низком кустарнике.

Спуски же были коварными. Всякий раз, когда мы одолевали перевал, ветер с силой ударял нам в лицо. Снег больно ранил кожу. Да и намело же его тут. Мы увязали в сугробах, которые грозили поглотить пеших.

У меня ломило руки. Пальцы на ногах онемели. Мне хотелось с плачем соскользнуть с лошади и забыться. Я боялась за отмороженные места. После этой кошмарной ночи мы с Махтаб наверняка лишимся пальцев ног. Бедняжка Махтаб никак не могла унять дрожь.