Шрифт:
Вассерман смотрит на Фрида, наблюдающего за Казиком. Врач не перестает обвинять себя во всем, что случилось. Как мало он успел! Вечно не хватало времени побыть с ребенком — да, он до сих пор называет его ребенком, — но даже в те немногие часы, которые удалось уделить ему, чем он порадовал своего воспитанника, чем облагодетельствовал? Наградил семенами распада и разложения?
Фрид: Возможно, дело был не в разговорах, которые я вел с ним, не в пошлых поучениях и даже не в том, что совершал ради него, — ведь я так старался, но…
Господин Маркус: Но самые тяжелые наследия мы передаем им без слов, милый мой Альберт. И наследия эти лежат вне времени… Достаточно одного мгновения, чтобы вручить их…
Мунин: Боже мой!.. Поглядите на его лицо! Он весь в крови!
Фрид: Он поранился!
Вассерман:
— Да, он охотился.
Маркус, тихо, в великой печали: «Хищный зверь растерзал сына моего…»
Казик: Вы тут, вы не должны быть тут…
Отто, с нежностью: Но куда же нам деваться, Казик? Где скрыться?
Казик: Никуда не деваться, чтобы вас вообще не было! Лучше всего съесть вас.
Отто: Нет, я полагаю, что нет!
Старина Казик: Одного маленького, с такими длинными ушами, я уже съел. Мне нехорошо, мне плохо, что теперь будет?
С этими словами он повалился на землю возле клетки и застонал в голос.
Казик: Плохо мне, мне плохо, почему?!
Вассерман:
— Что оставалось нам ответить ему, герр Найгель? Ай, не было ему покоя!
В маленьком тельце с дикостью и жестокостью боролись силы жизни и смерти. Казик бился головой об ограду и захлебывался плачем, заходился в рыданиях. Потом кое-как поднялся и с трудом поплелся дальше, обернувшись, помахал заключенным рукой, вздохнул, вернулся и назло им, у всех на виду, написал лужу, снова расплакался и принялся умолять помочь ему. Убежал и опять вернулся. Глаза его покраснели и потухли, он тяжело дышал, как запыхавшаяся собака. Сказал:
— Хочу быть с вами.
Все посмотрели на Отто. Отто кивнул головой, и Арутюн проделал в прутьях проход. Небольшой проход, который затянулся и исчез сразу после того, как Казик оказался внутри. Малюсенький человечек, с трудом перебирая ногами, приблизился к ним и остановился. Они сгрудились вокруг него — огромные мрачные демоны, каменные истуканы, пожираемые тоской и безнадежностью. Пришло отрезвление. Молча смотрели они на крошечное существо, которое сами создали в грезах своих, которое так долго представлялось им ниспосланным свыше избавителем… В своем отчаянии позволили они себе так жестоко обманываться…
Тут, в этом месте, Вассерман задумался на минуту, и Найгель спросил, как же это все получилось.
— Как они могли потерпеть такое ужасное поражение?
И Вассерман ответил ему вполне серьезно (см. статью чудо — 3).
Покинутый сочинителем Казик стоял неподвижно, мускулы его одрябли и высохли, как будто в одно мгновение иссякли все его жизненные силы. Слабеньким, еле слышным голосом он снова повторил, что ему плохо и что он хочет, чтобы им тоже было плохо, чтобы и они страдали. Это было последнее, что застряло в его сознании, с большой скоростью утрачивавшем все прочее. Мунин горько усмехнулся:
— Скажите на милость, он делится с нами всем, что у него есть! Может, он коммунист?
Казик, сникающий и распадающийся у них на глазах, тем не менее продолжал вопрошать:
— Как вам бывает плохо, как бывает плохо?..
Отто, словно поклявшийся продолжать этот отвратительный эксперимент до конца, выпить до последней капли это горькое лекарство против веры в человека, не посмел ничего скрывать и теперь:
— Плохо нам от множества вещей, Казик. От множества! Вот, например, плохо нам оттого, что мы стареем и болеем.
Зайдман, еле слышно: И когда бьют нас. И когда морят голодом…
Господин Маркус: И когда унижают…
Хана Цитрин: Когда у нас отнимают надежду… Да. И когда соблазняют ею.
Арутюн: Когда лишают нас иллюзий.
Фрид: Когда мы одиноки и когда собираемся вместе.
Паула: И когда нас убивают…
Вассерман:
— И когда оставляют в живых.
Маркус: Плохо нам, когда мы злодействуем.
Зайдман: Мы такие непрочные… Ломкие…
Мунин: Правда, для погибели созданы. А, ко всем чертям!.. Если болит у нас всего один крошечный зуб, и тогда уже жизнь делается нам не в радость.
Фрид: Если умирает человек, которого мы любили, никогда уже не будет нам счастья…
Маркус: Действительно, наше счастье зависит от такого полного, такого невозможного совершенства…
— Битте, герр Вассерман, — сказал вдруг Найгель и взял Вассермана за руку.
Вассерман:
— И не было в руках его смерти. Обыкновенная человеческая рука — ладонь, пять теплых пальцев, слегка повлажневших, возможно, от страха. Рука, которой смахивал слезы, когда плакал, пальцы, которые запихивал в рот, когда был младенцем — да, да, — и которыми проводил между ног женщины, когда стал мужчиной. А может, не от страха повлажнела рука, а оттого, что и под мертвым солончаком, в глубинах растрескавшейся почвы, таится порой живая вода. «Не чудеса требуются, — прошептал тогда ему Вассерман, и лицо его подступило к лицу Найгеля. — Нужно просто коснуться плоти ближнего, заглянуть в голубизну его глаз и ощутить, до чего же солоны его слезы».