Да, это замкнутый круг.

Шляпка гвоздя плотно прилегает к черной подметке. Кроме гвоздей и подметок, он ничего не видит в жизни. Нет никакого проблеска. Ничто не побуждает его двигаться, ничто не торопит, если не считать этих бессмысленных окриков: «Ради аллаха, Мадбули!» — как будто он осел с шорами на глазах, запряженный в арбу, или буйвол, привязанный к сакии [15] .

На перекрестке загорелся зеленый свет, и машины устремились вперед. Люди по-прежнему спешат неизвестно куда и откуда.

Рука Мадбули опять занесла молоток, но, еще не успев ударить, он почувствовал, как маленькие ручонки обвили его шею, и услышал тонкий голосок.

— Папа!

Мадбули обернулся на этот оклик и сразу увидел Году.

Должно быть, что-то понадобилось его матери, а может, и ему самому… Мадбули устало спросил:

— Чего тебе, сынок?

Года помахал перед ним бумажкой, зажатой в руке, и крикнул:

— Папа, а я аттестат получил!

Мадбули отозвался все так же устало:

— Ну, хорошо, давай сюда.

— Папа, я ведь сдал экзамены!

Мадбули не стал утруждать себя размышлениями и сказал коротко:

— Ладно.

Но мальчик упрямо ему втолковывал:

— Я теперь поступлю в среднюю школу, папа! У меня такие отметки, что я смогу поступить в среднюю школу!

Мальчик убежал прочь, приплясывая, а Мадбули снова занес руку с молотком. Но прежде чем он опустил молоток, в его ушах вновь прозвучал голос сына: «Я смогу поступить в среднюю школу, папа!»

Стало быть, мальчик поступит в среднюю школу. Сам добился! А он и не думал, что его сыну так посчастливится.

И от отца ему ничего не нужно! Может, он так же успешно окончит и среднюю школу, поступит в университет, станет врачом, или инженером, или военным… Мальчонка Года, может, станет образованным человеком, важным господином!

И Мадбули увидел тот самый проблеск света, которого до тех пор не было в его жизни. Губы его расплылись в улыбке. Он повернулся к шейху Абдель Гаффару, и на лице его было умиротворение. Молоток сильно ударил по гвоздю, и от этого удара словно распахнулись какие-то запертые прежде ворота, за которыми лежала широкая дорога, а Мадбули крикнул шейху Абдель Гаффару:

— Мальчонка Года хорошо сдал экзамены! Он поступит в среднюю школу!

Абдель Гаффар улыбнулся в ответ:

— Поздравляю тебя!

Мадбули, восхищенно покачивая головой, вновь занес руку с молотком и услышал голос Абдель Гаффара, поторапливающего его:

— Шевелись же, Мадбули, шевелись!

И он ударил по гвоздю, уже не ощущая ни усталости, ни тяжести в груди.

Родился в 1919 году в Каире. Его мать — известная драматическая актриса Фатима аль-Юсуф — основала в 1925 году выходящий по сей день общественно-политический еженедельник «Роз аль-Юсуф».

В 1942 году окончил юридический факультет Каирского университета и стал владельцем основанного матерью журнала. После национализации прессы долгое время был главным редактором «Роз аль-Юсуф». В 1971 году назначен главным редактором газеты «Аль-Ахбар».

Начал писать в 1948 году. Из многочисленных романов Куддуса наибольшей известностью пользуются «Мужчина в нашем доме», «Черные очки», «Я свободна», «Не сплю» и другие. Ему принадлежит также большое число рассказов, объединенных в сборники «Творец любви», «Продавец любви», «Вершина любви», «Нечто в моей груди» и другие.

Рассказ «Купальник для дочери мастера Махмуда» взят из сборника «Женщины с белыми зубами» (1969).

Впервые в жизни мастер Махмуд и его семья едут в Александрию.

Более того, впервые в жизни мастер Махмуд позволил себе взять отпуск. До сих пор он и слышать об этом не хотел. По правде говоря, он понятия не имел, что ему делать во время отпуска. Сидеть в кафе он не любит. И в парке гулять тоже. Ходить в гости или приглашать знакомых к себе не привык. Когда он сидит весь день дома, то не знает, чем себя занять. Он знает, понимает и любит лишь одно — свою работу на фабрике. Вот уже восемнадцать лет работает он на этой фабрике и ни разу не брал отпуска. Всегда получал за отпуск деньгами. И убеждал самого себя, что лучше заработать побольше. А когда был издан закон, запрещающий выплачивать деньги вместо отпуска, чтобы рабочий мог воспользоваться своим правом на отдых, мастер Махмуд стал убеждать себя в том, что у него нет причин лишать себя отпуска. И на самом деле решил отдохнуть.

Проснувшись в первый отпускной день, он попытался внушить себе, что он — счастливый, свободный человек. Он долго лежал в постели, и когда жена хотела встать, чтобы приготовить завтрак, сказал ей лениво, с улыбкой:

— Что ты спешишь, Девлет? Лежи… Ведь мы в отпуске.

Девлет тоже улыбнулась и снова легла с ним рядом. Но ненадолго. Через несколько минут она вскочила и захлопотала на кухне.

Он нарочно медлил, когда умывался и совершал омовение. Долго молился. Не спеша завтракал. Медленно брал еду, тщательно жевал, устремив взгляд в пространство. Потом вдруг спохватился, что съел вдвое против обычного, целых полторы лепешки. Ну и дела! Встав из-за стола, он уселся на диванчик подле окошка. Потом велел старшей дочери Самире сварить чашечку кофе. Послал младшую дочь Наваль купить газету. А сам стал думать о своей фабрике. Интересно, что ребята там сейчас делают? На шестом станке ослабла гайка. Заметил ли это мастер Ханафи? А вдруг нет? Он представил себе, что творится на фабрике в его отсутствие. Рабочие побросали станки и стоят себе пересмеиваются. Мастер Ханафи, который заменяет его на время отпуска, не заметил ослабшей гайки, пустил станок на полную мощность, и от станка остались одни обломки. Махмуд сокрушенно покачал головой. Но тут же в его воображении возникла иная картина: на фабрике полнейший порядок, словно он и не уходил в отпуск. Станки действуют исправно. Рабочие знают свое дело и не нуждаются в мастере Махмуде. Мастер Ханафи заметил ослабшую гайку, словно он такой же опытный и знающий специалист, как мастер Махмуд. Махмуд рассердился. Рассердился, представив себе, что фабрика работает без него, что он может отсутствовать и ничего не случится. Собственно говоря, что такое отпуск? Временное, оплаченное увольнение. Он рассердился еще пуще, вообразив, что его не в отпуск отправили, а временно уволили с фабрики. Он поднял руку, погладил себя по курчавым волосам, словно стараясь унять досаду. Отхлебнул глоток кофе из чашки, которую подала Самира, и пробормотал себе под нос: «Ну что ж. Все они для меня все равно что дети. Да благословит их аллах. Мастера Ханафи я выучил самолично. Немало получил он от меня затрещин». Махмуд улыбнулся, вспоминая те дни, когда мастер Ханафи был мальчишкой-подмастерьем, и он, Махмуд, учил его уму-разуму. «Конечно, это моя школа».