— Уинифрида, хватит, — говорит Вальбурга. — Александру все эти подробности не касаются. Не надо их, пожалуйста.

— Ну как, — говорит упрямая Уинифрида, — она же сама спрашивала: за каким дьяволом...

— Ничего подобного Александра не спрашивала, — угрожающе говорит Вальбурга.

— Совершенно ничего подобного, — соглашается Милдред.

Александра сидит за рабочим столиком и улыбается.

— Александра, я это слышала собственными ушами. Вы спрашивали про наперсток.

— Если вы верите собственным ушам больше, чем нам, Уинифрида, — говорит Александра, — то, пожалуй, пришло время расстаться с вами. Может быть, у вас пропало религиозное призвание, и мы вас не осудим, если вы решите без лишнего шума вернуться в мир — до выборов, конечно.

Омраченное и затуманенное сознание Уинифриды вдруг на миг проясняется. Она говорит:

— Сестра Александра, вы меня абсолютно ни о чем не спрашивали, а я вам ничего не отвечала.

— Вот именно, — говорит Александра. — Я вас так нежно люблю, Уинифрида, так бы вас и съела, только что терпеть не могу жирного пудинга. Будьте добры, пойдите к монахиням и поделитесь с ними своими соображениями. А то они шепчутся и никак не могут понять, что произошло. Наложите на Фелицату трехдневное покаянное молчание. Дайте ей новый наперсток и десять ярдов поплина, пусть подрубает.

— Фелицата сейчас в саду, и с ней Томас, — сообщает Уинифрида.

— Александра сильно простудилась, и у нее заложило уши, — говорит Вальбурга, разглядывая свои изящные ногти.

— Исчезните, — говорит Милдред, и Уинифрида исчезает, а между тем цилиндрические ушки в стенах воспринимают звуковые колебания и передают их на магнитофон в диспетчерской, и кассета за кассетой послушно вертятся час за часом.

Уинифрида удалилась, и три сестры минуту сидят в молчании: Александра изучает газетную вырезку, а Вальбурга и Милдред изучают Александру.

— Фелицата в саду, и с ней Томас, — говорит Александра, — и она до сих пор надеется стать аббатисой Круской.

— У нас нет видеосвязи с садом, — говорит Милдред. — Пока еще не наладили.

— Гертруда, — говорит Александра в зеленую трубку, — до нас дошло, что вы пересекли Гималаи и проповедуете сокращение рождаемости. Епископы требуют объяснений. Этак мы, любезная Гертруда, чего доброго, рассоримся с Римом, а между тем выборы на носу.

— Проповедовала я только птицам, как святой Франциск, — говорит Гертруда.

— Гертруда, откуда вы звоните?

— Название этого города не выговорить, завтра его все равно меняют, и новое тоже язык не берет.

— У нас тут были неприятности, — говорит Александра. — Вы бы лучше вернулись под родной кров, Гертруда, и помогли нам с выборами.

— Воздействовать на избирателей аббатисы не положено, — говорит Гертруда густым-густым голосом. — Всякий голосует, как ему подсказывает совесть. За меня проголосует Уинифрида.

— Во время повечерия в монастырь пробрались два иезуита-послушника, и теперь Фелицата ходит и всем говорит, что ее хотели скомпрометировать. Они похитили ее наперсток. Она беснуется на самый климактерический манер и уверяет, что против нее заговор, что ей мешают стать аббатисой Круской. Конечно, все это полнейшая чепуха. Почему бы вам не вернуться, Гертруда, и не высказаться по этому поводу?

— Меня там тогда не было, — говорит Гертруда. — Я была здесь.

— А бронхита у вас нет, Гертруда?

— Нет, — говорит Гертруда, — сами высказывайтесь. Только осторожнее, без предвыборной агитации.

— Гертруда, милая, как же мне воззвать к высшим побуждениям наших монахинь? Фелицата растлила их умы.

— Взывайте к их низменным побуждениям, — говорит Гертруда. — Это ваше внутреннее дело. К высшим побуждениям надо взывать, только если обрабатываешь посторонних. Я слышу, у вас там бьет колокол, Александра. Я слышу милый сердцу звон.

— Звонят к Третьему Часу, — говорит Александра. — А не тоскливо ли вам там, Гертруда, среди чужих?

Но Гертруда уже дала отбой.

Монахини собрались в большом парадном зале и внимают приорессе Вальбурге. Они рассажены полукружиями по рангам: старшие инокини сзади, в средних рядах младшие и незаслуженные, впереди послушницы. Вальбурга стоит за столом на возвышении, справа и слева от нее первые по старшинству: Фелицата, Уинифрида, Милдред и Александра.

— Сестры, бдите и бодрствуйте, — говорит Вальбурга.

Однако монахини настроены суетно, как никогда прежде. Лица у них оживленные, глаза любопытные, будто они за свои деньги сидят в театре и ждут начала представления. За окнами дождь, он сечет по траве, по гравию, по опавшим листьям; а здесь предгрозье, и шорох все нарастает.

— Трезвитесь, бодрствуйте, — призывает приоресса Вальбурга, — ибо я предложила сестре Александре сказать вам слово о наших недавних происшествиях.

Александра встает и отдает поклон Вальбурге. Она стоит прямая, как громоотвод, такая элегантная в черном облачении; скоро она воссияет в белом.