Шрифт:
— Как они с этим разберутся? — любопытствует Милдред. — Звучит потрясающе, какая прелесть.
— Подчистят как-нибудь, — говорит аббатиса. — Вот и нам, сестры, надо подчищать. Мы покидаем сферу истории и вступаем в область мифологии. Мифология — это не более чем подчищенная история, равно как история — подчищенная мифология, и помимо этого нет ничего во всей истории человечества. Нам ли менять природу вещей? В нашем с вами случае, дорогие сестры, доискиваться истины все равно что искать конечности, пальцы и ногти пассажира взорвавшегося самолета.
— Английские епископы-католики придут в ярость от цитат из Мильтона, — говорит Вальбурга.
— Дело решают римские кардиналы, — говорит аббатиса, — а я не думаю, чтобы они когда-нибудь слышали о Мильтоне.
— Дверь отворяется, и Уинифрида, усталая с дороги, но по обыкновению осанистая, входит и делает глубокий реверанс.
— Уинифрида, душенька, — говорит аббатиса.
— Я только что переоделась в монастырское, мать аббатиса, — говорит Уинифрида.
— Как прошло?
— Прошло хорошо, — говорит Уинифрида. — Я сразу ее заметила.
— Вы оставили сумку возле раковины и зашли в кабинку?
— Да. Вот как все было. Я встала на колени и смотрела из-под двери. Это была женщина в красном жакете и синих брюках, а под мышкой у нее, как договорились, был журнал. Она стала мыть руки над раковиной. Потом взяла сумку и ушла. Я тут же вышла из кабины, помыла руки и высушила. Никто ничего не заметил.
— Сколько всего женщин было в туалете?
— Пять и одна уборщица. Но мы проделали все очень быстро.
— Что это была за женщина в красном жакете? Опишите ее.
— Ну как, — говорит Уинифрида, — ну, она была вроде мужчины. Подбородок тяжелый. И, кажется, волосы не свои, черный парик.
— Вроде мужчины?
— Лицо такое. И потом, руки костистые. Широкие запястья. Я ее толком не разглядела.
— Знаете, что я думаю? — говорит аббатиса.
— Вы думаете, что это была не женщина, — говорит Вальбурга.
— Переодетый семинарист-иезуит, — говорит Милдред.
— Уинифрида, как, похоже на то? — спрашивает аббатиса.
— Да вы знаете, — говорит Уинифрида, — похоже. Очень даже похоже на то.
— Тогда, по-моему, Бодуэн и Максимилиан просто пугающе глупы, — говорит аббатиса. — Типично иезуитские штучки — хитрить на ровном месте. Ну зачем понадобилась женская уборная?
— Там легче всего передать продуктовую сумку, — говорит Вальбурга. — Бодуэн знает, что делает.
— Вы, Вальбурга, насчет Бодуэна лучше помолчите, — говорит аббатиса.
Уинифрида начинает нервозно теребить четки.
— В чем дело, Уинифрида? — спрашивает аббатиса.
— В женском туалете у Селфриджа — это я придумала, — жалобно признается Уинифрида. — Мне это пришло в голову, и я решила, что это хорошая мысль. Там проще всего встретиться.
— Не стану отрицать, — говорит аббатиса, — что волею случая все кончилось удачно. Бывает, и в кости выигрываешь. Но напрасно вы думаете, что всякая ваша мысль хороша уже тем, что пришла вам в голову.
— Так или иначе, — говорит Вальбурга, — эти молодчики получили свое и теперь утихомирятся.
— Ненадолго, — говорит аббатиса Круская.
— Ой, меня снова пошлют? — тихо скулит Уинифрида.
— Может, и пошлют, — говорит аббатиса. — Пока что пойдем отдохнем перед повечерием. А после повечерия сойдемся здесь, отужинаем и поразвлечемся сценариями. Готовьте безупречные сценарии, сестры.
— Что такое сценарий? — спрашивает Уинифрида.
— Искусство подачи фактов, — говорит аббатиса Круская. — Хороший сценарий — подчистка, плохой — просчет. И не надо достоверности, был бы гипноз, как вообще в подлинном искусстве.
Глава 5
— Гертруда, — говорит аббатиса в зеленую трубку, — вы читали газеты?
— Читала, — говорит Гертруда.
— Ах, уже и в Рейкьявике все известно?
— Да, Чехословакия взяла первенство мира.
— Я про наши новости, Гертруда, милая.
— Да, про вас тоже читала. Что это вам понадобилось всюду натыкать подслушивающие устройства?
— Почем я знаю? — говорит аббатиса. — Я ничего ни о чем не знаю. Меня занимают наши хозяйственные дела, наша музыка, обряды и традиции, наши, наконец, технические проекты связи с временными миссиями. Сверх этого я знаю только то, что, как мне сообщают, появилось в газетах; сама я их не читаю. Милая Гертруда, ну почему бы вам не вернуться домой или, на худой конец, хоть быть поближе — во Франции, в Бельгии, в Голландии, что ли, вообще где-нибудь в Европе, раз уж не в Англии? Я ведь всерьез думаю демонтировать оборудование прямой связи с вами, Гертруда.