Бывшая сойка-пересмешница смотрит на примулы, которые посадил Пит и хочет уничтожить каждый цветок по отдельности. От этого желания — необоснованного, неразумного, даже сумасшедшего, — сводит скулы. Китнисс сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, но недостаточно сильно.

Весь мир для нее окрашен не в черно-белый, а в черно-красный — кровь и пепел, пепел и кровь.

Пит Мелларк застывает за ее спиной буквально на долю мгновения; наверное, он тоже считает до десяти, перед тем, как сделать очередной шаг.

— Я не хочу говорить с тобой, — выпаливает Китнисс, желая предугадать любые его слова.

Пит смотрит внимательно — секунда, другая — и пожимает плечом, признавая за ней это право. И проходит вперед, к своему бывшему дому, не бывавшему его домом, но ставшему домом для кого-то еще.

— Зачем ты только вернулся? — спрашивает Китнисс его сгорбленную спину. Пит чуть оборачивается, не глядя на нее, но, определенно, видя ее краем глаза. И молчит. — Переродок в тебе хотел сделать мне больно? — продолжает Китнисс, хотя очень хочет остановиться. — У него получилось. У тебя получилось, Пит. Мне больно.

Мелларк — когда в последний раз она, пусть мысленно, называла его мальчиком с хлебом? — продолжает идти дальше. Китнисс впервые обращает внимание на то, как сильно он хромает.

— Мне больно, — повторяет она, повышая голос, чтобы быть услышанной. — Я убила свою сестру.

Пит останавливается, сначала замедляя шаг. Китнисс хотелось бы разреветься, как маленькой девочке, которая спустя столько лет своей плодотворной — смертельные ягоды, уничтоженные дистрикты, кровавая революция — жизни узнала о том, какая же она, в самом деле, самовлюбленная эгоистка.

Прим не должна была умереть. Прим должна была спасать людей, как и мечтала. А вот Китнисс, всегда спасавшая только свою сестру и себя, должна была сгореть под градом бомб, присланных теми, кто был в рядах хороших парней и просто хотел ускорить победу добра над злом, пролив немного больше крови, чем было нужно.

Между тем капитолийский переродок с лицом мальчика с хлебом смотрит на нее — не искоса, не краем глаза, а прямо, пристально.

— Ты не виновата в смерти своей сестры, Китнисс. Мы все виноваты в ее смерти, каждый по чуть-чуть. Но, если тебе хочется взвалить на себя вину, ответственность, наказание — никто из виновных не будет мешать, поверь. Особенно мешать тебе не будет Плутарх, который знал больше всех нас вместе взятых и все равно сделал это с Прим.

Ему даже не приходится повышать свой голос — Китнисс слышит его слова так же хорошо, как если бы он стоял рядом.

— А еще, Китнисс, — здесь Мелларк делает паузу, но Китнисс не успевает воспользоваться этим и заставить его замолчать, — Прим не хотела бы для тебя такой жизни.

Что он: капитолийский переродок, мальчик с хлебом, победитель 74 голодных игр, может знать о Прим? Он не видел, как Прим улыбалась, когда Китнисс подарила ей козу. Он не знает, как Прим смеялась над несмешными шутками Китнисс, просто зная, что ее смех успокаивает старшую сестру. Он не видел, какими были глаза у Прим, когда она тащила Китнисс к витрине пекарни, чтобы рассмотреть все рисунки на свежих тортах. Теперь Китнисс понимает, почему ее младшая сестра так любила ходить туда, почему восхищалась каждым новым узором.

Китнисс собирает жизнь своей младшей сестры, как паззл.

Китнисс пока еще не знает, что начала, как паззл, собирать себя.

…

Сэй встает раньше обычного и не скрывает своего удивления, когда видит Китнисс, уже пьющую крепкий сладкий чай на кухне. Девушка одета явно не для очередного бессмысленного дня в кровати.

Сэй не спрашивает, что случилось и как с этим жить. Сей все происходящее воспринимает как данность и просто продолжает жить.

— Ты к обеду будешь? — интересуется она, бросив только один любопытный взгляд в сторону своей соседки.

— Я буду раньше, — отвечает бывшая сойка-пересмешница. — Ты успеешь приготовить наваристое рагу из мяса, которое я планирую сегодня принести.

— Давно пора, — следует невозмутимый ответ.

…

Лес кажется знакомым и незнакомым одновременно. Лес насторожен, собран, но настроен приветливо. Наверное, он просто растерялся, с трудом узнав свою старую знакомую. Китнисс только сейчас начинает дышать полной грудью, только сейчас начинает вспоминать все, чему вечность назад научил ее отец.

Китнисс улыбается — робко и несмело, впервые за долгое время.

Не в ее силах спасти мертвую младшую сестру. Но в ее силах воплотить хоть часть мечты мертвой, но такой живой Прим.

Китнисс тоже хочет стать девочкой, которая сошла с тропы. Девочкой, которая перестала быть слабой, перестала быть предсказуемой, которая смогла сначала выжить в аду, а потом из собственной жизни выжить ад.

И Китнисс ею станет.

========== Эпилог. ==========

В комнате темно, поэтому Плутарх не сразу различает лицо незваной гостьи.