Врач потер глаза, обведенные кругами, темными, как чернильные пятна. Этот человек, не жалуясь, работал день и ночь. Каждый день с утра навещал пациентов двух больниц в разных концах города; потом до позднего вечера вел амбулаторный прием. А еще множество телефонных звонков: организовать прием анализов, выбить место в больнице, заказать лекарства. Он успевал даже посылать каждому пациенту открытку на день рождения — от руки, с пожеланиями счастья. Другой жизни у доктора не было. Даже в лучшие свои дни он смотрел на мир с любовью, но отрешенно, как человек, побывавший на войне. На стене висели дипломы — судя по датам, он был моложе Уильяма, но выглядел более зрелым и мудрым человеком. Впрочем, люди, обладавшие какой-то властью над ним, всегда казались Уильяму старшими, даже только что закончивший школу полисмен.

Доктор разложил бумаги на столе. Результаты последних анализов, цифры, отражающие развитие болезни.

— Небольшое ухудшение, ничего особенного, — прокомментировал он. — Как вы себя чувствуете?

— Слабость, — признался Уильям. — Хуже не стало, но все кажется каким-то ненастоящим.

Врач передал папку Уильяму, чтобы тот мог сам прочесть данные анализов, но цифры ничего ему не говорили. Месяцами он следил, как падают жизненно важные факторы, от трехзначных чисел до двухзначных. Еще немного — и ничего не останется, последние уцелевшие клетки крови будут плавать в плазме, похожие на еле различимые в тумане фонарики. Раз в неделю он ложился на койку и ему вводили какое-то экспериментальное лекарство, но весь эффект сводился к легкому жжению, с которым раствор струился в вену. Другого лечения не было, а потому Уильям цеплялся за визиты к этому врачу, как за единственную поддержку — так, давно наладив свою жизнь, он продолжал посещать психотерапевта, потому что боялся вовсе отказаться от них: а вдруг что-то не сложится, и специалист понадобится снова.

Перед осмотром доктор расспрашивал Уильяма, как идет жизнь. Если Уильяму нечего было ответить, доктор сам рассказывал ему о других пациентах — то о случаях чудесного исцеления, то о самоубийствах, обставленных, словно свадьба: свечи, цветы, музыка, близкие друзья. Иногда врач вспоминал свои сны. Он говорил, что ему грезятся воскресшие пациенты, их ауры, ослепительно яркий свет — эти сны граничили с религиозными видениями. Или снился кошмар: он падает в пропасть, тщетно цепляясь за веревку…

Когда доктор заговаривал о себе, Уильям невольно ежился. Ему не хотелось знать о сомнениях и страхах этого человека и тем более — о его снах. Чем более человечным представал перед ним врач, тем меньшей властью наделял его Уильям, а больному требовалась вера в магические силы, способные исцелять. И сколько бы доктор ни просил, Уильям отказывался обращаться к нему по имени.

— Так, посмотрим, — произнес врач, жестом указывая на кушетку. Уильям разделся догола и лег на живот. Повернув голову, он различал за окном неровный ряд жилых домов и уголок чистого синего неба.

— Славный денек, — сказал он. Легкий ветер раздувал занавески.

Доктор что-то буркнул, стараясь не отвлекаться от своего дела. Уильям расслабил мускулы, пока врач обследовал железы: его руки ощупывали уплотнения и двигались дальше, прежде чем Уильям успевал спросить, что там такое. Опытные пальцы прошлись по язвам на спине, очертили их края; ногти поскребли присохшую корочку кожи. Уильям с редкой для него покорностью подчинялся этим прикосновениям. Повернувшись на спину, он широко раскрыл глаза и не сморгнул, когда фонарик приблизился почти вплотную к его зрачкам. Потом доктор проверил уши, нос и под детское «а-а-а» заглянул в горло. Спазм стиснул грудь в тот самый момент, когда врач прислушивался к сипу и свисту в легких.

— Никаких сигарет! — решительно произнес он, вонзая иглу, чтобы взять кровь. Уильям отвел глаза, пьянея от наслаждения, мечтая, чтобы процедуры длились как можно дольше. Заученный распорядок обследования образовывал волшебный круг — пока он в руках врача, с его телом не случится ничего дурного.

Врача Уильям не стеснялся. Он не раздевался перед друзьями, боясь увидеть на их лицах страх и отвращение. Но доктор видел такие язвы, каких Уильям и вообразить себе не мог; он наблюдал страдания и смерть сотен пациентов. Не дрогнув, он изучал тело Уильяма, каждой болячке давая определение — опухоль, сыпь, микробы, вирусы — и таким образом болезнь отделялась от его плоти, с названным по имени недугом можно было совладать. Только дома Уильям краснел при воспоминании о том, что врач притрагивался к нему деловито и равнодушно, точно так же, как проводил рукой по рентгеновским снимкам. Можно подумать, кожа — лишь внешняя поверхность, скрывающая глубоко спрятанные изъяны, и его тело никогда не было привлекательным.

Уильям поднялся с кушетки. Доктор, повернувшись к нему спиной, мыл руки над раковиной. Он всегда отворачивался, когда Уильям начинал одеваться, словно в этот момент Уильям вновь становился хозяином своего тела.

— Через две недели? — полувопросительно произнес доктор.

— Да, — ответил Уильям, натягивая джинсы. Со шнурками пришлось повозиться, чтобы затянуть потуже. На языке вертелся вопрос, но можно ли его задать? В кабинете врача Уильям приучал себя к дисциплине, он не вскрикнул, не заплакал, выслушав смертный приговор, не жаловался на бесконечные анализы и неизвестные перспективы, не выказывал тревоги — разве что дрожь рук, внезапная сухость в горле, быстрое движение зрачков могли его выдать. Уильям сам установил себе такие правила. Из-за двери часто доносились вопли и рыдания пациентов, истерические голоса. Порой доктор выскакивал в приемную, трясясь от ярости и бессилия. Уильям с самого начала старался понравиться доктору, очаровать его почтительностью и сдержанностью. Чем лучше он себя ведет, тем больше участия заслуживает.

Но один вопрос мучил его постоянно. Уильям не решился задать его медикам в больнице, не выдавил его из себя за все недели, пока посещал этого врача. Он хотел знать, сколько ему осталось. В кино пациентам то и дело говорят, что им осталось жить полгода, год. Эти даты медики произносят с такой уверенностью, словно судят по безошибочным приметам. А его симптомы тоже что-то подсказывают доктору, о чем тот умалчивает? Алан погиб за несколько недель. Едва появились первые признаки болезни, его тело буквально растаяло, словно провалилось внутрь. А некоторые пациенты, ждущие в приемной, протянули несколько лет и не так уж плохи. Нужно знать наверняка.