Сынок и Гарольд с восторгом поскакали. Рьяно зарылись в мусорную кучу, затем принялись выстраивать мишени на снежном склоне. Яркий свет с крыльца бросал за мишени длинные угрожающие тени.

Ри сказала:

— Бутылки не надо. Осколки потом во двор весной смоет, я вам все лето ноги буду бинтовать. Только банки или пластик, такое вот.

Одно ружье было двустволкой двадцатого калибра — глаз не отвести, какое красивое, по наследству досталось, с ложем сливочно-светлого дерева. Второе — старое и битое, 22-го, ложе у него треснуло и держалось на латунных винтах, полуавтоматическое на шестнадцать патронов. На этих ружьях Ри и сама училась стрелять — ее папа в полях тренировал, потому-то их она и любила сильно. Двустволка у нее была самой красивой собственностью — Ри била из нее кроликов, голубей и перепелок. А 22-е было на белок с деревьев или на лягушек в пруду, да по броненосцам чпокать, когда приходят рыться во двор.

Ри взяла в руки двустволку и сказала:

— Вот этот крючок — на этот ствол, а этот — на тот. Из обоих стволов сразу вам стрелять вряд ли придется, но, если там будет что-то здоровенное и злое, жмите на оба, разъебите его к черту. А в эти банки и прочее палите только из одного зараз.

Обоих она принялась тренировать на двустволке. Ставила им руки, направляла пальцы на крючках. Там, куда они стреляли, вспрыгивал снег, а стрелок от каждого выстрела отшатывался назад.

— Думаете, из охотничьего ружья нельзя промахнуться, но можно. Все равно хорошенько надо целиться.

Гарольд сказал:

— Ешкин дрын, громко-то как!

— Ну да, громковато.

Мальчишки расфигачили весь заснеженный склон. Они взрывали банки, молочные пакеты, коробки, от каждого взрыва недолго летали и рассыпались тучки снега и грязи. Они палили бум-бум, чпок-чпок-чпок, и ветер разносил аромат их стрельбы. Ри советовала, похлопывала их по затылкам, заряжала. Считала патроны, и мальчишки у нее стреляли, пока для каждого ружья патронов не осталось лишь по горсти.

— Ну, все, — сказала она. Раскинула руки в ночи и глубоко вдохнула запах стрельбы. — Пока нашумелись достаточно.

Сынок поднялся по склону и принялся распинывать мишени. Плющил ботинками простреленные банки и запускал коробки в темноту, скакал от одной жертвы к другой, мыча что-то себе под нос, ноги меж тем добивали раненых.

— Ух, стрелять офигенски весело! — сказал Гарольд.

— Бывает.

— А когда опять будем?

— Я скоро попробую еще патронов в Боби достать.

Сынок замер посреди своей пляски, посмотрел обок дома и вдруг двинулся туда:

— Эй, а это кто идет?

Ри сошла с крыльца с двустволкой в руке, Гарольд — за ней, тоже с ружьем. Донесся хруст близких шагов. Из-за угла медленно выдвигалась согбенная тень, таща на себе что-то массивное.

Тень заметила Ри, мальчишек и оружие, остановилась, попыталась поднять руки, но тушу воздеть над головой не смогла, сказала:

— Черти забери, Горошинка! Это же мы с деткой! Чего это вы все с винтарями тут делаете?

Услышав голос, Ри расслабилась и радостно подбежала к подруге. Двустволку она держала низко, когда склонилась поцеловать Гейл в макушку. Фыркнула, рассмеялась, игриво пихнула в бок, сказала:

— Я так и знала — долготы не станешь под него ложиться. Я ж тебя хорошознаю. Я ждала, когда ты в себя придешь и встанешь за меня. Вот знала— и все.

Свободной рукой Гейл коснулась двустволки и подняла ружье так, чтобы смотрело в небо. Сказала:

— Ну как оно вообще?

Изо рта Гейл сыпался целый пикник слов — их нужно было собирать и медленно усваивать. Слушая этот голос, Ри могла отбиться чувствами от нынешнего мгновенья и уплыть в огромное множество особых точек времени — Гейл идеально пришепетывала, говорила влажно, успокаивающе тянула слова, как разговаривают вообще в этих горах. Ри все кивала и кивала, плыла, рассеянно тыча вилкой в жареную картошку прямо на сковородке. Вот замерла, не донеся вилку до рта.

Гейл меж тем продолжала:

— Он мне говорит, хочу, говорит, съездить проверить лабаз на оленя — ну поверишь ли в такую чушь? Тут каша такая, снег да лед, а он по темноте собирается ехать аж на хребет Лилли, вонючий лабаз свой проверять. Опять. — Гейл сидела на кухонном табурете, а Нед лежал на столе — ему было покойно в пластмассовой переноске для детей, у которой раскачивалась тонкая ручка; на полу стояла большая и мягкая синяя сумка на ремне, набитая детскими пожитками. — Я же знаю, когда говорит «лабаз», это значит, он с Хизер ебаться поехал. Куда еще он может? Никто вообще свои лабазы двараза в неделю не проверяет. По ночам. Если скажет «лабаз», значит… Это она его подружка навсегда. Ее он любит по-настоящему. Ее хочет. А я у него просто есть.