— По-моему, тоже.

— Особенно если волосы рыжие полезут.

— Мамаша Флойда каждый день молится, чтоб не полезли.

На малых скоростях грузовик урчал, временами неловко дергался. В низине у реки лежали лучшие плодородные земли всей этой местности. Дом а у тех нескладно раскинувшихся полей были дородны и щедры, на дорожках стояли юные грузовики, в сараях — полностью проплаченные трактора. Из снега торчали срезанные кукурузные стебли, а ненужные старые кисточки и лузга набились ветром в проволочные изгороди, нацепились на колючки.

Койоты принялись сзывать луну с неба.

Ри прижимала Неда к боку, затем сказала:

— Поехали домой. Ни к чему это. В смысле, чего ему сбегать, если видел, что я ему машу?

Там, где Ри спала, ночные тени, похоже, никогда не менялись. Фонарь со двора за ручьем бросал свой луч в ее замерзшее окно под тем же углом, что и всегда. Она сидела на кровати, слушала «Звуки мирных ручьев», смотрела на те же старые тени и тающие пряди собственного скучного дыханья. Подняла два одеяла, закутала ими плечи, ручей пел и кувыркался за скальный поворот, а она раздумывала о вечности — как тенисто и одиноко там наверняка будет.

У Ри в сердце оставалось место для большего. Любой вечер, проведенный с Гейл, походил на томительную историю из ее сна, только наяву. Делиться простыми мелкими кусочками жизни с тем, кто высится в ее чувствах. Она растянулась на покрывале и повернула ручку утишить поток. Полночь и стиснутая подушка присоветовали ей — она в конце концов легко провалилась в сон.

В явь ее вытянул стук. Так далеко от печки жар не лучился, и она встала на холодное дерево пола и выглянула в окно, увидела древний грузовик. От зябкого воздуха по коже побежали мурашки, когда она пошла на стук.

Гейл сказала:

— Он мне заявил, что, если я такпоздно буду, могу хоть всю ночьне возвращаться. Забрал Неда к предкам, а передо мной дверь захлопнул.

Ри поманила ее внутрь и в темноте пропетляла к кровати, зевая, заползла под тяжелые одеяла. Гейл села на стул, принялась раздеваться. От ее дыханья в воздухе парили желанные призраки. Когда сапоги стукнулись об пол, отвалились комки засохшей грязи. Сверху кучкой упали джинсы и носки. Гейл еще пошебуршилась босиком, потерла себе плечи и руки, поглядывая сверху на кровать.

Ри раздвинула одеяла, похлопала по простыне, сказала:

— Одно полешко гореть будет недолго.

Требовался один навык — молчать. День разгорался, а по всему клубку узловатых веток серые белки притаились совершенно недвижно. Их тревожил любой звук, и всякий — ненадолго. В рассветном воздухе еще держался ночной холод, но ветра не было, и белки скоро перестали бояться нового дня, зашевелились в ветвях. Легкое мясо на стол — и требуется для этого только молчание да маленькая пуля.

Ри с мальчишками сидела, опираясь спиной на толстый поваленный дуб, под попы они нагребли листвы, ботинки упирались в тонкие лоскуты снега. Понизу деревья еще были в тени, а верхние ветки им уже грело свежее солнышко. Ри заметила белку — та стояла столбиком на высокой солнечной ветке, — медленно подняла ружье, пальнула. Белка смертельно заверещала и крутнулась вокруг ветки, задние когти в последней хватке царапали кору, затем вялым комком упала наземь. Гарольд кинулся было подбирать добычу, но Ри его удержала. Покачала головой, прошептала:

— Пусть лежит. После выстрела они разбегутся по норкам, но если будешь сидеть тихо, скоро опять вылезут. Нам еще две надо.

Ружье она передала Сынку, и они откинулись на ствол — ждать дальше. Носы у мальчишек были красные, и Ри жестами показала, чтобы не шмыгали, а дождались, пока сопля набухнет, а потом резко сморкнулись. Сынок увидел, что белка лежит на толстой ветке, но выстрелил слишком низко, полетели только щепки коры. Он нахмурился и передал ружье Гарольду. Солнце встало, тени деревьев потянулись вширь через прогалины. Пуля Гарольда не попала ни в белку, ни в дерево — просто ужужжала вдаль, впустую. Ри сбила еще одну, и Гарольд поморщился, когда белка, повизгивая и слабо цапая когтями воздух, падала. На лету она ударилась о несколько веток, отскочила, приземлилась на бревно. Следующим выстрелом Сынок поразил цель в зад, белка стукнулась о землю и неловко поползла прочь по снегу и зимней ежевике.

Ри подтолкнула Гарольда:

— Эту можешь догнать. У них зубы и когти, поэтому надень перчатки, когда будешь брать.

— Она же еще живая!

— Подцепи ей голову двумя пальцами и дерни — как курице.

— Она маму зовет!

Сынок встал и потоптался, чтоб ноги ожили, натянул желтые кожаные перчатки, пошел к раненой белке, что билась на снегу, заляпанном кровью.

— Сам возьму — все равно она моя.

Белка задыхалась, попискивала — зло, жалко или и так и этак. Сынок присел над ней, накрыл ей головку рукой и дернул, чтоб отъединилась от тела, но череп остался бы в шкуре. Посмотрел, как маленькая грудь трепыхнулась в последний раз, потом собрал остальных и принес, держа за хвосты.