— Скажите, господин начальник тюрьмы, какой сегодня день?

— Тот самый.

— Уже?

— Счастливые часов не наблюдают, не так ли?

— Счастливые вообще ничего не наблюдают, господин начальник тюрьмы. Для наблюдений над жизнью нужно быть достаточно несчастным.

— Да вы, батенька, филозоф!

— Ничто так не располагает к философским экзерсисам, как пожизненное заключение. Попробуйте, настоятельно рекомендую.

Начальник тюрьмы рассмеялся, покачивая головой, словно говоря кому-то стоявшему рядом: да вы посмотрите, каков шутник!

— Спасибо, — поклонился он, отсмеявшись. — Быть может, на старости лет я не премину воспользоваться вашей рекомендацией. А пока… пока, господин узник, у меня слишком много забот, чтобы предаваться игре мысли в камере пожизненного заключения. И самая большая моя забота — дочь, её судьба, её честь. Хорошо, что вы согласились мне помочь. Надеюсь, вы готовы сдержать своё обещание?

— О боже, боже!

— Готовы?

— Что мне делать, господи?

Начальник тюрьмы достал из кармана револьвер, протянул узнику.

— Вот, держите.

— Что это? — отстранился узник.

— Это наше с вами спасение.

— От чего?

— От прошлого.

— Говорят, от него не спасёшься.

— Нет такого прошлого, которое невозможно сделать небывальщиной. Видите, я тоже кое-что могу в плане философии.

— Но убивая прошлое, убиваешь будущее.

— Берите же револьвер, господин узник. Слова — удел прошлого, а будущее требует действий.

Узник робко протянул руку, осторожно взял оружие. Надзиратель следил за ним с улыбкой.

— Какой холодный! — воскликнул заключённый.

— Вы из такого же убили свою жену? — мягко и вкрадчиво спросил начальник тюрьмы.

— Что? — заключённый поднял на него удивлённый взгляд. — Я не убивал свою жену, у меня и жены-то никогда не было.

— Будет.

— Вы смеётесь надо мной? У меня нет будущего.

— Это вам так кажется, потому что вы увязли в прошлом. Револьвер поможет вам покончить с ним раз и навсегда.

Заключённый плавным движением поднёс револьвер к голове, упёр ствол в висок.

— О да! — сказал он. — Вы правы. Раз и навсегда.

— Давайте, жмите на спуск, — кивнул надзиратель.

— Он не заряжен, я знаю, — усмехнулся узник. — Иначе вы не дали бы мне его. Тысячу раз я видел такое в кино.

— А вы нажмите, нажмите, — ласково улыбнулся начальник тюрьмы. — Тут и узнаем, заряжен или нет.

— Я боюсь, — признался узник полушёпотом.

— Разумеется. Все умные люди боятся, — сказал надзиратель таким тоном, будто погладил по голове.

— Это комплимент?

— Если угодно. Будете жать?

— Понимаю. Вы решили избавиться от меня, да?

— Так он же не заряжен, — рассмеялся надзиратель. — Ну что, я зову пожарного? Он ждёт на кухне. И наверное, пользуется моментом, чтобы приставать к дочери, подлец.

— Нет! — воскликнул узник, нажимая на спуск.

Раздался сухой щелчок сработавшего механизма. Смертельно побледневший узник вздрогнул. Начальник тюрьмы улыбнулся.

— Что это? — произнёс узник, стремительно краснея.

— Осечка, должно быть, — отвечал надзиратель. — Давно им никто не пользовался. Но у вас есть ещё целых пять попыток. Попробуйте ещё раз.

Узник снова — наверное, неожиданно и для себя самого — нажал на спусковой крючок.

— Ха! — произнёс он, убирая револьвер от виска. — Что я говорил. Как в дешёвом кино. Револьвер не заряжен.

— Теперь понимаете? — с нажимом спросил надзиратель, переходя почти на шёпот.

Узник уставился на него, как громом поражённый; в глазах его отразился огонёк догадки, посетившей его.

— Да, — выдохнул он. — Да. Кажется, понимаю.

— Звать?

— Зовите!

Надзиратель открыл дверь камеры, высунулся в полутёмный коридор и стал звать пожарного: «Эй! Эй, где ты там, бесов сын, огнеборец чёртов, бабощуп проклятый?! А ну, быстро давай сюда!»

Послышался топот подкованных сапог, послушно прогрохотавших по коридору. Через минуту в дверях вырос молодцеватый юноша в форме пожарного, в сияющей начищенной каске, из-под которой выбивались белокурые волосы. Высокий, румяный, пышущий здоровьем и жаждой жизни, весёлый и сильный он вытянулся перед начальником во фрунт и отдал честь, после чего чётким, почти строевым, шагом вошёл в камеру и встал перед узником.