Славику оставалось только позвонить маме и сказать, что он идет в кино (кинотеатр напротив дома), и выйти, чтобы через триста метров сесть на троллейбус. Дождь за время поездки вдруг кончился и пошел мягкий пушистый снег, который на асфальте, к сожалению, превращался все-таки в слякоть. Если бы Славик знал, чем завершится его поход через снег к художнику, если б только он знал...

Новый дом, еле видный из-за густого снега. Лифт, одиннадцатый этаж.

Кубик был в том самом джинсовом костюме, и борода его не изменилась, только, кажется, добавилось седых волосков.

Он обнял Славика, исколов бородой, - знакомо пахнуло красками, и усадил пить с холода чай. На низеньком столике была ваза с яблоками вперемешку с печеньем. Яблоки были уже чуть-чуть сморщенные.

Пока художник кипятил в кухне чайник, Славик оглядывал полуторакомнатную (гостиная и спаленка) его квартиру. Егоровка на стене: речка, ива на берегу, их с Кубиком луг. Четыре лимонно-желтых листа липы в раме...

Чайник закипел, чай заварен, налит в чашки, начался разговор:

– Слушай, неужели это с нами было? Подтверди, пожалуйста, дай самое честное слово!

– Самое-самое, дядя Витя! Разве вы это не помните?
– Славик вытащил из кармана молстар.

Кубик взял коробочку молстара, будто никогда его не видел.

– Так он у тебя?
– удивился.
– Подарили? Еще действет?

– У нас во дворе пес был - жуткий доходяга. Старый, хромой, его все жалели. Ветеран, говорили, ему надо юбилейную медаль. Спал всегда в подъездах или на крышке отопления во дворе. В эту зиму умер бы, наверно. Я его омолодил, он носился по двору как бешеный. Старики удивлялись, говорили, что на нем, должно быть, кто-то новое лекарство испробовал и не признается. Нам бы, говорили, такое. Узнать бы кто. Я, конечно, помалкивал. Потом он исчез, унесся куда-то.

– А больше ты ни на ком, не дай бог, прибор не пробовал?

– Пока боюсь. Мало ли что может получиться.

– Что ж, правильно.
– Кубик осторожно положил молстар на стол.
– Так, значит, мы их видели? Питю, Молека, Грипу...

– Щипана, Вьюру, Пигоря, Садима...

– Вуслана, Кромана... И ты был на острове Пасхи?

– Честное слово, дядя Витя! Только недолго. Но каменную голову видел и даже потрогал. Шершавая и вся в зеленых лишаях.

– Да-а...
– только и сказал Кубик.
– А увидим ли мы их еще раз?

– Ребят больше ни за что не отпустят. Вы что, взрослых не знаете?

– Знаю, Славик. Эта, не лучшая половина человечества, мне хорошо известна. Главное ее качество - предсказуемость действий. В отличие от вас. Тебя, кстати, как ко мне отпустили?

– Я сказал, что в кино иду. У нас кинотеатр напротив дома.

– Все мужики вруны, сказала бы Нинка.

– И оммащики, - добавил Славик.

– И тот, кто им поверит, - ну прямо полоумный, - закончил Кубик.

– Рази можно им доверять, мужикам-то?

Оба, сыграв Нинку, дружно посмеялись. Славик почувствовал, что стало теплее - и не только от чая.

Такие наступают времена

В этот момент раздался стук в окно. Кубик даже не обернулся.

– Голубь, - сказал он.
– Повадился ко мне один, стучит в стекло. Я открываю окно, а он не влетает пока. Может, приручу в конце концов? Всё думаю - вдруг чья-то знакомая душа?

– Это не голубь, дядя Витя, - возразил Славик, сидевший лицом к окну.
– Это не голубь, это совсем другое...

Кубик глянул на Славика. Тот был бледен.

Тогда обернулся к окну художник. Все окно был густо падающий снег, но перед самым стеклом раскачивалась гибкая лестница, на которой стоял маленький человечек в костюме астронавта. Он махал рукой и что-то кричал сидящим в комнате.

Кубик бросился к окну, открыл его, впустил холодную волну и втянул лестницу. Астронавт спрыгнул на подоконник, стянул шлем и сказал:

– Привет! Мы снова к вам!

Это был Питя!

– Привет!
– заорал Славик.
– Как...

Питя поднял руку.

– Ни слова больше.
– Голос его был суров, а тон - непререкаем.
– Одевайтесь, собирайтесь - летим!

– Но...
– начал было Кубик.

– Я же сказал, - так же сурово оборвал его малыш, - ни слова! Вы ведь наши друзья?

– Друзья!
– за обоих ответил Славик.

– Тогда - собирайтесь! На нашей планете беда. Мы все можем погибнуть!

Славик бросился в прихожую.

Кубик же растерялся. Он сунулся было, сам не зная зачем, в один угол комнаты, в другой, потом спросил: