Баранцевич Казимир Станиславович
Шрифт:
«Весна!» – думаетъ, – «вотъ и весна красна пришла, – всему свобода!»
Глубоко вздохнулъ Герасимъ, повернулся на бокъ и заснулъ. Часъ и другой прошелъ, – не просыпается Герасимъ.
Пришла Елена Тимофеевна, похлебать кое-чего принесла, стала мужа будить – не добудится. Дотронулась до руки, до головы, – а ужъ онъ холодный, окоченть усплъ. Тло-то вотъ оно, на кровати лежитъ, а душ, какъ говорилъ Герасимъ, – «свобода пришла».
III.
Похоронили Герасима, и семья его осталась жить на мельниц, у дяди Ивана. На мельниц дла шли хорошо, съ барышомъ, поэтому Ивану не трудно было содержать дв семьи, – свою и братнину, хотя за столъ садилось восемь душъ.
Братья жили въ достатк, ни въ чемъ не нуждались, – было кое-что и залишнее. Была у нихъ тройка хорошихъ разгонныхъ лошадей, на всхъ сбруи съ наборомъ, сани троечныя, господскія, съ хорошей полостью, была пара битюговъ рабочихъ, дв коровы и мелкаго скота, и птицы достаточно.
И вещи хорошія были у нихъ, золотыя, серебряныя, шубы енотовыя и всякаго платья и скарба достаточно. По-этому Иванъ не тужилъ, оставшись одинъ хозяиномъ, – надялся всхъ прокормить
Одно только смущало его, что мельница приходила въ ветхость, и Иванъ предвидлъ то время, когда нельзя будетъ на ней работать.
И вотъ однажды, вскор посл похоронъ брата, запрягъ онъ въ телжку своего любимаго сраго рысака и похалъ къ Петру Селиверстовичу Глоткину, въ городъ.
Петръ Селиверстовичъ былъ еще нестарый человкъ, лтъ 43–45, и отличался, по временамъ, разными причудами. то откростъ конскій заводъ, накупитъ дорогихъ лошадей, матокъ, потомъ вдругъ ему все надостъ, и конскій заводъ идсть въ продажу за безцнокъ, То начнетъ молочный скотъ разводить, масла выдлывать, сыры варить, и опять все хозяйство рушится. Но при этомъ, тратя большія деньги на заводы да сыроварни, – Петръ Селиверстовичъ отказывалъ своимъ арендаторамъ въ самомъ необходимомъ; братья не разъ уже говаривали ему о новой мельниц, да все безъ толку.
Глоткинъ былъ дома, сидлъ въ халат въ своемъ кабинет и говорилъ съ какимъ то усатымъ господиномъ. Ивана онъ принялъ ласково, посадилъ въ кресло, спросилъ, не хочетъ-ли чаю.
Иванъ поблагодарилъ и отказался.
– Ты, поди-ко, опять на счетъ мельницы? – спросилъ Глоткинъ.
– Совершенно врно, – отвчалъ Иванъ, – потому всю плотину вымыло водой до материка, и сваи сгнили, совсмъ не гожа мельница стала.
– А поправить, починить нельзя?
– Помилуйте, какая тамъ починка! Сваи нужно новыя, а прежде нужно мсто расчистить, амбаръ разобрать, да и колеса поломались.
Петръ Селиверстовичъ задумался.
– Нтъ, Иванъ, – сказалъ онъ, – не могу я мельницы строить. Мн, вотъ, охота сколько денегъ стоитъ. Борзыхъ пару купилъ, отличныя, англійскія борзыя!..
– Да вдь мельница-то, Петръ Селиверстовичъ, доходъ даетъ, а отъ борзыхъ вашихъ, кром убытка, ничего!
– Ну, не скажи, – промолвилъ Глоткинъ важно, – хорошая охота большихъ денегъ стоитъ!
– Стоитъ денегъ, да не даетъ!.. Это врно!..
Петръ Селиверстовичъ ничего не сказалъ, только посмотрлъ сердито на Ивана: дескать, этакой мужикъ простой, мельникъ, а туда же, умничать сталъ, и господинъ съ усами тоже сердито посмотрлъ.
– А если я, Петръ Селиверстовичъ, на свои деньги поставлю? – не унимался Иванъ.
– Ну, что же, ставь! – сказалъ Глоткинъ. – Отчего же? Это можно!
– И мельница будетъ моя?
– Какъ твоя? Что будетъ стоить, ты мн подашь счетъ, и я теб твои расходы на стройку засчитаю въ арендную плату. Прижимать не стану, плата останется прежняя. Такъ вотъ такъ мы дло и покончимъ! – ршилъ Глоткинъ и къ усачу повернулся.
Очень довольный ухалъ Иванъ отъ Петра Селиверстовича, и всю дорогу, безъ мала двадцать верстъ, пока мчалъ его срый, – все мечталъ о томъ, какую онъ мельницу поставитъ на Перемывк, и какъ она у него заработаетъ на славу да на пользу хозяйскую. Прикинулъ онъ, сколько нужно будетъ лсу и всякаго другого матеріала, подумалъ и о томъ, гд выгодне будетъ лсъ купить и, все прикинувъ и сообразивъ, еще веселе сталъ и началъ сраго возжами подстегивать, чтобы ходче шелъ.
IV.
По зим начали Ивану лсъ возить, а на первой недл Великаго поста подговорилъ онъ знакомую плотничью артель, сдлалъ закладку, и пошли костромичи топориками, то тутъ-то тамъ, по бревнамъ потюкивать. Мельницу сладили немалую, на шесть поставовъ, три мукомольные, одинъ крупорушный, одинъ сукновальный и одинъ для толченія льна; но и стала же она Ивану въ копеечку. Да ему, одному-то, пожалуй и не справиться было, если бы не помогъ хорошій пріятель, односельчанинъ Софронъ Никитичъ Заросовъ. Этотъ Заросовъ былъ вначал очень бдный человкъ, скитался по разнымъ мстамъ на заработкахъ, дошелъ даже до Кавказа и тамъ прожилъ лтъ десять. Повезло ему какъ-то на лошадяхъ, пару-другую дешево купилъ, дорого продалъ, разжился, сталъ почтовыхъ лошадей держать, и когда вернулся въ родную деревню на покой, не сталъ никакими длами заниматься, – развелъ пчелъ и съ ними только и возился. Денегъ онъ не любилъ, и говаривалъ часто:
– Пришли и ушли, чего ихъ жалть! Меня, вонъ, богатымъ на деревн считаютъ, а я только и богатъ, что пчелами. Есть у меня тысячка, другая, не считалъ хорошенько, не знаю, валяется тамъ, гд-то, въ шкатулк, мн она тутъ и не нужна. Въ деревн на что деньги!..
Поэтому когда Иванъ попросилъ Заросова помочь сотней-другой рублей, онъ не сталъ много раздумывать, сходилъ въ спальную, вынесъ дв сотни рублей и вручилъ безъ всякой даже расписки.
Заросовъ ходилъ иногда на постройку любоваться, да не онъ одинъ, на деревн рдкій человкъ не побывалъ на мельниц, не подивился, какъ все складно и хорошо было устроено и прилажено.