— Это понятно, — больше для себя, задумчиво протянул топограф, не отрываясь от планшетки. Человек в гимнастерке вдруг улыбнулся Кузьмичу, как старому знакомому, достал из кармана серебряный с глазурью портсигар и протянул охотнику. Иван Кузьмич осторожно достал папиросу и прикурил от мгновенно поднесенной спички.

— Как думаешь, дойдем? — спросил человек, внимательно рассматривая лицо Кузьмича.

Перед охотником стояла трудная задача: объяснить приезжим, что их желание почти невыполнимо, да чтобы не подумали еще, что он просто не хочет идти, пугает их и саботирует задание. Если, наоборот, сглаживать все трудности, то получится еще хуже, особенно если кто-нибудь из них останется в трясине. Надо ждать, пускай сами опробуют весеннюю тайгу на себе, пускай поползают по заснеженным буреломам, пускай поищут гать в ледяной воде, пускай попробуют перейти сибирские реки в разгар ледохода. Надо, чтобы они сами поняли безумие своей затеи и сами приняли решение повернуть обратно.

— Попробуем, — уклончиво сказал Иван Кузьмич. Только сейчас он заметил, что рядом с уполномоченным на широкой лавке лежит кожаная портупея и кобура с тяжелым наганом.

— А как мы с фактории на остров сможем попасть? — спросил топограф.

— Раньше охотники в том месте на другой берег Оби перебирались. Значит, должна быть там лодка, — ответил Иван Кузьмич и, представив, как они будут на лодке плыть среди огромных льдин, идущих по течению, не выдержал. — Летом надо, по воде, в этих краях весь путь по воде, по рекам… Через тайгу никто не ходит…

— Если бы можно было по воде, мы бы сюда не приехали, — веско, разделяя каждое слово, сказал уполномоченный. — Задание срочное и секретное, и мы с вами должны его выполнить точно и в срок. Вам понятно?! — закончил он, словно ударил.

Дверь отворилась, и в комнату, стуча сапогами, ввалился председатель.

— Поедемте вечерять, товарищи. Жена рыбу в сметане поджарила. Лучше в Покровском никто рыбу не готовит. Да и ночевать пора, жена постели уже приготовила.

Гости поднялись с лавки, а Иван Кузьмич, пряча в глазах злость, пошел к себе, готовиться в дорогу.

Рядом с Петровым скитом рос дуб-великан. Высокий, развесистый, могучий, он веками стоял на самом краю болот, и было совершенно непонятно, как здешняя почва смогла дать жизнь такому исполину. На широком, потресканном стволе очень давно кто-то вырезал православный крест. Новая кора слоями закрыла место среза, но контур оставался хорошо заметен. Над крестом раньше были прибиты бумажные иконки, но дожди, туманы и снега размыли и стерли лики святых, и теперь на коре белели только мокрые бумажные обрывки. Никто не помнил, когда здесь появился скит, казалось, что он стоит здесь всегда, от начала сотворения мира. Почерневшая от времени, вросшая в землю избушка разделяла собой два начала — позади оставалась угрюмая, густая тайга, а впереди, без края, простирались просевшие от весеннего солнца снега на топях и марях заболоченной долины Оби.

Последним в скиту жил отшельник. Он хранил обет молчания и не обмолвился ни с кем ни одним словом, но люди все-таки откуда-то узнали, что молчальника зовут Петром. С тех пор скит стали называть Петровым, а в народе про отшельника начали ходить разные слухи, перерастающие в легенды. Говорили, что он притягивает к себе летние грозы и может указать путь молнии; что он разговаривает с ветрами и по его просьбе перелетные птицы в своих клювах приносят ему из святого города Иерусалима миро и ладан, — много чего говорили люди, только бы сохранить веру в чудеса.

Несколько лет подряд, на Пасху, отшельник приходил по торфяникам к берегу Оби в факторию, где скупали пушнину у местных хантов. Он молча протягивал купцам самодельные четки и крестики из можжевельника, набирал в котомку муку и уходил обратно, погруженный в свой собственный мир. Потом торговое поселение забросили. Отшельника после этого много лет никто не видел, лишь старики иногда, завидев зарницы над болотами в стороне скита, говорили — это Петр с Богом разговаривает. Наверное, монах давно умер, но костей в скиту никто из охотников не нашел. Это породило новые слухи. Теперь рассказывали, что в конце жизни отшельник отрекся от Бога и поклонился дьяволу. За что навечно обречен оставаться под мхами. Потому часто, над болотами, в густых туманах слышен его тихий шепот.

Поздно вечером возле дуба-великана, на расчищенной от сугробов площадке, горел костер. Огонь, потрескивая, перебирался по веткам сухого валежника и плавил снег на несколько метров вокруг себя. Отсветы пламени в темноте делали лица людей загадочными и чужими, словно кто-то надел на них мерцающие, красно-желтые подвижные маски. Иван Кузьмич осторожно достал из огня дымящийся, черный от копоти котелок, щедро засыпал в кипящую воду большую горсть чая и, не считая жменей, погружал куски колотого сахара. Степан сидел напротив и непослушными, подмороженными пальцами пытался сделать скрутку. Самосад просыпался ему на колени, потресканные губы беззвучно шевелились. За долгую жизнь Степан научился говорить и ругаться с самим собою. В его слезящихся глазах плясали отблески костра, под глазами чернели огромные круги, худощавое лицо осунулось еще больше, и в каждом движении читалась нечеловеческая усталость. В скиту, в свете спиртовки, топограф, наверное, в тысячный раз изучал карту с планшетки, как будто именно там находились все ответы на вопросы, и именно там пряталась зашифрованная от людей некая истина. Рядом, на низком топчане из неструганных досок, спал уполномоченный, завернувшись в мокрый овчинный полушубок.

Люди были измождены, вымотаны до предела, до границы, за которой человек перестает быть человеком и живет только инстинктами. За этой красной чертой исчезает все, что делает людей людьми, исчезает совесть, разум и мораль, исчезает даже память, и смыслом существования остается только животное желание тепла, еды и сна. Сто пятьдесят верст непроходимой тайги остались позади.

До Лосиной пади все происходило спокойно, хотя было очень трудно. Погода стояла тихая, безветренная, то тут, то там с высоких кедров срывались шапки снега и с глухими ударами падали вниз. Люди утопали по пояс в снегу, солнце и мороз образовали на спрессованных пластах тонкую корку льда, а под снегом по капле собиралась вода, и вся одежда моментально промокала до нитки. Через три дня тайга поредела, кедры сменились редкими пихтами, зато кустарник на склонах сопок достигал двухметровой высоты и сплетением ветвей превращал лес в непроходимые дебри. По утрам в долинах лежали густые туманы, темный и сырой лес постепенно, с тихим шипением, освобождался от снега, и деревья набухали соком, готовясь встречать короткое сибирское лето.