Вопросы к жрецу были все те же, классические: почему нет в продаже животного масла? и: не еврей ли вы?

Жора, отдыхая от интеллигентности, болтал без умолку — разнузданно, разухабисто, барственно, — демонстрируя какой-то диковинный стиль — колченогий гибрид, состоящий из пьяного в дугу базарного разносчика и тупого самодура чуть ли не усадебно-крепостническпго разлива (до чего сын турецкого подданного, кстати сказать, никогда бы не докатился: его уберег бы вкус).

Том Сплинтер пришел на то духоподъёмное мероприятие с двумя своими приятелями — Сережкой Бергом, превосходным книжным графиком — и Игорем Крафтом, известным на Западе фотографом. (Из них первый вскоре взрезал себе вены, причем удачно, — а второй ещё долго мытарствовал: сначала блудным сыном направил стопы свои в Израиль, потом вкалывал в автомойке за океаном, потом более-менее пристроился во Франции, потом приехал в Петрославль, потом снова уехал в Париж и наконец вернулся в Петрославль, где, не выдержав энигматических смоквенских свойств, сначала долго и беспробудно пил, а затем, приведя в порядок сложные свои дела, повесился. Неужели в Париже не нашлось бы веревки?..)

Но, на момент повествования, все они — Том, Сережка, Игорь — чувствуют себя китами, на которых держится румяная и толстая, на глазах обновляющаяся Земля.

…Когда — после косноязычных и вместе задушевных приветствий директора, а также подобострастно-заумной вязи местного поэта (это был пай-карапузик, с губками бантиком, неизменной папочкой под мышкой — и головой, неизменно втянутой в навсегда опасливые плечики), — когда после этой, призванной разогреть публику цирковой интродукции на сцену вывалился Жора (а вывалился он так, словно потерял всякую координацию), — Берг, быстро-быстро штрихуя в своем блокноте, сделал карандашную зарисовку. Вот она.

В клубах пыли (эх, администрация!) — в клубах пыли, выбитой из планшета сцены всеми ста пятидесятью (на глаз) Жориными килограммами, — стоит сам Жора, еще не вполне тогда обкатанный для эстрадно-кафешантанных заскоков в народ, но уже, как (не про него) сказал классик, горбатый от жира. Его мешковатые зеленые брюки почему-то короче, чем следовало бы, а темно-вишневый пиджак, видимо, сшитый на заказ, даже образует значительный люфт вокруг сановных телес — то есть очень даже значительный люфт, и, скорей всего, призван «небрежно болтаться», намекая как бы на стройность скрытых форм — или уж образовывать королевски ниспадающие складки. Когда разглядываешь этот рисунок, на память всякий раз приходит — написанная, конечно, в другой связи, — фраза Свифта: «She wears her clothes as if they were thrown on her with a pitchfork» («Она носит одежды так, словно они набросаны на нее вилами»), — иначе говоря, она носила их в художественном беспорядке — именно этого, видимо, добивался и Жора.

Затем идет серия комиксов. Она называется «Оракульствующий». На каждой картинке — пузырем — застыл Жора, а над головой Жоры — завис другой пузырь, облачно-многомыльный — для высечения на нем проповедей.

Итак, на первом пузыре значится:

«Друзья, вы развели в городе страшную грязь. Почему бы вам не вымыть хотя бы свои окна?»

На втором:

«Я вернулся вчера из Смоквы и, признаться, не узнал родной город».

На третьем:

«Нехорошо!.. Знаете же сами, что нехорошо!»

На четвертом:

«Мне кажется, в Петрославле что-то изменилось... Раньше такой грязи не было».

На пятом:

«Нехорошо!..»

На шестом:

«А ведь кое-что зависит и от вас!»

На седьмом:

«Грядет Первомай».

На восьмом:

«Если каждый вымоет свое окно, в городе станет чище, светлей».

На девятом:

«Поднимите руки, кто уже вымыл окна».

На десятом:

«А кто еще нет?»

На одиннадцатом:

«Воздержавшиеся есть?» (шутит).

— Откелева в наши страны? — внятно спросил Игорь Крафт и сделал эффектную паузу. — Которого ветру клясть?!

— С тобою в метро не встану… — широко открывая рот, подхватил Том.

— Тише вы, сволочи!! — бросились на амбразуру пенсионерки. — Понаехало тут всяких!..

— Твоя — прохиндейская масть! — вдохновенно завершил свою мысль Том.

— Барин! — страстно замычал Берг — Из Парижу! Упоительно.

— Сейчас тех, кто окон не вымыл, — на конюшне сечь будет... — вслух догадался Том.

— И воздержавшихся, — пессимистично откорректировал Берг.

— Заткнитесь, сволочье!! — взорвалось несколько неуступчивых глоток, превосходно луженных в батальных сценах на интимной и бытовой почве. — Товарищи, тут есть дружинники?!!

— А ты-то сам вымыл? — невозмутимо продолжил свой беспристрастный допрос Том.

— Я — да, — с гордостью заржал светописец. — А ты?

— И я — да, — сказал Том. — Всю дюжину венецианских витражей...

— Тише вы!.. — огрела его сзади палкой бородавчатая старушка. — Мешаете Писателя слушать!