На краю большого Паучьего оврага стоял наш сарайчик. Узенькая тропинка шла от самого сарайчика, огибая высокий — выше сарайчика — стог сена, вела в колоннаду сосен и решительно ныряла сквозь заросли ольхи и черемухи к маленькому сказочному мостику с одним перильцем. Под мостиком пряталась в высокой траве игрушечная на первый взгляд речка Саминка. Перейдя мостик, мы оказывались в Серебристом бору. Серебристом потому, что в августе голые стволы часто посаженных елочек покрываются великим множеством паутины… Именно здесь я обнаружил, что против солнца она — радужное сияние. Именно здесь я еще раз убедился, что мир полон неисчерпаемых тайн.

Из Серебристого бора мы попадали на просторную ровную поляну, над которой и господствовал крутой утес Лысой горы. Лысый склон был ориентирован точно на юг, поэтому весной он раньше всех очищался от снега, очень рано на нем вырастала трава, но быстро, не в силах вынести солнцепека, жухла и высыхала.

Как ни уютен и неисчерпаем Паучий овраг, но мы путешествовали и по его окрестностям. Великолепен густой, разнообразный Одинцовско-Барвихинский лес — то беспорядочно смешанный, то чистый дубовый или липовый или просветленно березовый, то мрачно еловый, а то вдруг просторный сосновый, торжественный. Этот лес был по одну сторону шоссе Одинцово — Барвиха, на запад, а по другую сторону, ближе к Москве, на восток, — исключительно смешанный лиственный лес, который мы почему-то назвали Молодым, хотя там встречались вполне взрослые и даже старые деревья — дубы и липы, растущие гнездами из небольших холмиков, которые называются курганами и которые как будто бы курганы и есть. В них, по рассказам местных жителей, похоронены то ли французы, павшие в войну 1812 года, то ли наши древние соотечественники, сложившие свои буйные головы в междоусобных раздорах гораздо раньше. Там и железнодорожная станция есть — Раздоры. Говорят, что на курганах велись раскопки и вместе с костями действительно находили кольчуги, щиты, мечи, кинжалы…

Кроме Паучьего в окрестностях Подушкина есть и другие овраги и овражки, и среди них один особенно живописный — Левитановский в Молодом лесу. Про этот овраг, заросший молодыми березами, нам рассказал впервые профессор-геолог Михаил Владимирович Гзовский, завсегдатай Подушкина, один из симпатичнейших людей, которых я когда-либо знал.

Это был удивительно живой человек, несмотря на серьезную болезнь, которая, собственно, и заставила его отказаться от геологических экспедиций.

С первых минут знакомства вы чувствовали себя с ним легко, а когда находилась серьезная тема для разговора — о подушкинской природе ли, о природе вообще, о путешествиях, о грибах, об астрономии, о минералах, о цветах и красках, о музыке, то разговор мог длиться до бесконечности, причем — в этом вы могли быть уверены — с равным интересом для обеих сторон. Помню, как однажды я приехал в Подушкино на велосипеде и на шоссе меня окликнул этот могучий, похожий на художника Шишкина бородач, который прогуливался со своей женой. Он застенчиво попросил у меня велосипед — прокатиться. Удивленный, я протянул ему руль. Шестидесятилетний Михаил Владимирович лихо вскочил в седло и быстро помчался по шоссе, с горы и в гору, только борода по ветру развевалась… Жена, Галина Владимировна, с тревогой наблюдала за проделками мужа, ведь он был серьезно болен и уже тогда перенес два инфаркта.

Михаил Владимирович — один из тех, увы, не слишком часто встречающихся людей, которые до конца жизни не разучились жить полной жизнью, не перестали удивляться тому, что удивления достойно. Двадцатый век не ослепил, не оглушил их; обладая огромными знаниями, они сумели остаться по-детски внимательными, восприимчивыми, границы мира для них не сузились в своей якобы познанности, а, наоборот, необычайно раздвинулись. Больше знаний — шире круг восприятия…

Михаил Владимирович приезжал в Подушкино зимой и летом, писал статьи по геологии и астрономии, ходил по лесу, не уставая восхищаться подушкинскими пейзажами, которые уже столько раз видел. Да и как можно устать восхищаться по-настоящему хорошим пейзажем? Разве может надоесть прекрасная музыка, гениальная картина? К тому же, если смотреть внимательно, реальный пейзаж, который мы видим в разное время дня и года, в разную погоду, всегда другой. Да и сами мы каждый раз смотрим на него по-другому, ведь с каждым днем мы меняемся сами.

Ранней весной очень эффектны голубоватые и желтоватые — а то и зеленоватые! — утренние льдинки на лужах, похожие на сказочные хоромы, на скользкий паркет, на кристаллы горного хрусталя, на сталактиты и сталагмиты пещер. Великолепны сверкающие, брызжущие солнцем ручьи, окна проталин… Прозрачная капля березового сока на стерильно чистом атласном стволе, сияющая на апрельском солнце, по форме напоминает женскую грудь… Легкая зеленая дымка на деревьях — первый признак возрождающейся все вновь и вновь бурной жизни деревьев. Осенью и ранней весной как странно видеть голые, словно мертвые ветви. И вот…

Растопорщившиеся, ставшие рыжеватыми сережки лещины — мужские соцветия, пылящие желтой пыльцой. И почти неприметные, очень мелкие, но привлекательные в увеличенном виде цветки женские, похожие на актинию с несколькими темно-красными усиками. Вот нежно-желтые, усыпанные множеством тычинок барашки ивы — «музыкальной» ивы, которая растет у маленького пруда на опушке леса. Музыкальной мы с Викой назвали ее потому, что, видная издалека и благоухающая ранней весной, она привлекает к себе множество пробудившихся крылатых насекомых — пчел, шмелей, ос, мух и вся эта жужжащая рать устраивает волнующий весенний концерт. Музыка жизни…

Начинают цвести и травы. Желтые огоньки мать-и-мачехи по обочинам дорог. В лесу одна из самых ранних — знакомая всем лилово-розовая медуница. Молодые розовые цветочки ее не имеют нектара, и, только становясь достаточно зрелыми, они приобретают ярко-лиловый цвет, соблазнительный для бабочек, шмелей, крошечных цветочных жучков. Лакомясь нектаром, крылатые опылители делают свое полезное дело, после чего оплодотворенные цветы медуницы темнеют, становятся темно-лиловыми и опять неинтересными для насекомых. Народное название медуницы — легочная трава. Названа она так за свои целебные свойства. Стебли и листья ее съедобны.

А вот на изящно изогнутом стебле связка золотистых цветов. Примула верис, первоцвет, или «баранчики». Баранчиками назвали это растеньице за листья, курчавые, как овчинки. Но у Примулы верис есть и другое, более поэтичное название — «ключи весны». Существует легенда, что золотистая связка эта на длинном фисташковом стебельке выросла из ключей, которые святой Юрий сбросил на землю, отворив ими двери весне. 23 апреля — день святого Юрия…

Да, весна пришла, ворвалась в отворенные двери. Окончательно полопались почки, береза распустила длинные, качающиеся на легком ветру, пылящие сережки, а вслед за ними — младенчески сморщенные и очень душистые листья. Недавно, кстати, стало известно: знаменитый прополис — лечебная, бактерицидная «пчелиная замазка» — в основе своей имеет вещества, которые пчелы собирают с березовых почек.