Достий, кивая, по мере рассказа, понемногу тоже соединял концы с концами, и в его голове история обретала все больше ясности, и все меньше в ней оставалось белых пятен.

– Я, опять же, думал, что едва только вы встретитесь – как все пойдет как по маслу. Ты обрадуешься, Теодор тоже, на радостях кровать сломаете… А вы прямо такими паиньками ходили примерными, что в округе молоко скисало. Ну, ну, не красней – что вот за манера у тебя такая? Как у тебя выходит краснеть от каждого слова-то?.. Ох, помню, попытался я тебя надоумить, так ты бедный чуть не под стол от меня спрятаться норовил…

– Но уж больно вы… смелый шаг мне внушали, – вздохнул Достий, запнувшись на сомнительном слове. Он по сей день смущался припоминать свой ночной визит к святому отцу – в сутане на голое тело.

– Может и смелый, – не стал спорить с ним монарх, – зато как помог-то! Нечто я не знаю, чего присоветовать!..

Достий подумал, что будь тут рядом Бальзак, он бы ядовито добавил, мол, «кто ж, если не вы», и Император бы гордо согласился.

– Ты вот, может, и не задумывался о таком никогда, – продолжал тем часом Его Величество. – Рассматривал свой шаг, как вольность какую недопустимую. А поставь-ка себя с другой стороны.

– С какой же это – с другой? – не понял Достий.

– Да со стороны человека, к которому приходят в подобном виде… Это ли не доверие к нему, это ли не самое лучшее доказательство своей уверенности относительно него?.. Говорил и повторю тебе… Лично я счастлив был. И полагаю, Теодор – тоже.

– Вы?! – опешил Достий, едва ли будучи в силах вообразить себе подобного рода «недопустимую вольность» в исполнении Высочайшего Советника.

– Разумеется. Оно-то конечно, когда спишь раз в трое суток и то урывками, и носишься, как угорелый, под обстрелом, не так от этого голода мучаешься. Но одному все равно несладко… Ну полно тебе краснеть. Я о том толкую, что рядом родного человека нет. Не обнимешь его, и он тебя не обнимет. Поначалу-то вовсе уснуть не мог спокойно – какое там «спокойно», Баля под боком нет… После, конечно, усталость свое брала. Как в столицу случалось вырваться – из рук его не выпускал. Так-то, конечно, и страсть жарче, но рано или поздно любая страсть оканчивается, а человек – человек остается.

Достий кивнул. Уж в который раз он отмечал, что беседы с некоторыми его близкими на тему отношений всегда оказываются не такими, как он от них ожидает.

– А без того, кто тебе люб, одному ох как нелегко, ты, я полагаю, это знаешь. Самому, небось, случалось просыпаться от того, что он во сне с тобой, а глаза откроешь – и снова один.

Достий поневоле опять кивнул. Чего греха таить, бывали у него такие сны, и печально после них оказывалось пробуждение…

– Ну вот. А то была морока – месяца три не выбирался из окопов, отрезало сообщение со столицей, так пока из окружения вышли – и не переписывались даже. Дело к ночи ладилось, сижу в блиндаже, карту размечаю, голова чугунная, злой, как черт. Тут прибегает вестовой – дескать, курьер из столицы!.. Зови, говорю, а сам уже не свой – это что должно было случиться, чтоб в такое время и курьер… Входит человек в плаще, дверь за собою запер, прошел пару шагов к столу и тут я слышу, что из-под капюшона вполне знакомый голос ко мне обращается. «Мой Император – говорит – должен вам заметить, что организация помещения для личного состава у вас прескверная…». Я так рот и открыл. Потом-то уж мне не до того было: он плащ скинул, а под ним совершенно ничего… Хорошо, что все, что вкопать можно было, там вкопали. Не то, как пить дать, своротили бы чего-нибудь, пока радовались встрече…

Достий жалобно пискнул. Он не знал, как попросить не смущать его эдакими повествованиями, и вместе с тем дать понять, что он осознает стремления рассказчика сделать для духовного брата что-то хорошее. Писка же для такого сложного сообщения, совершенно очевидно, было недостаточно.

– Без приключений все обошлось, – снова истолковал этот звук на свой манер рассказчик. – Его никто в лицо не знал, это был первый и последний раз, когда он в войну нос дальше дворцовой ограды высунул…

Тут в дверь настойчиво постучали.

– Я занят! – рявкнул Наполеон, не оборачиваясь.

– У вас назначено, – ядовито отозвался с той стороны Бальзак. – Уже почти что три.

– Так много?!

– Вообразите себе.

Император вскочил и заметался, спешно собирая нужные бумаги, а Достий сидел, будто отрезанный от мира, укладывая в голове поведанную ему чужую историю.

Отец Теодор посетовал как-то, что политика, с коей имели дело Наполеон и Бальзак – это явление неприятное и скользкое. Достий слушал и не верил – не укладывалось у него в голове, что Император и Советник заправляют какими-то темными делами, да еще и масштабах целой страны. С этим измышлением юноша уже привычно обратился к Бальзаку – они как раз проходили по истории период дворцовых переворотов в их империи, тогда еще королевстве, времени смутном и во многом таинственном. Советник его внимательно выслушал и ответил обстоятельно и серьезно, в обычной своей манере.

– Я знаю, что Теодор так отзывается о нашей деятельности, но ничего дурного в его словах не слышу, – заметил он, сцепляя бледные свои пальцы перед собой в замок. – Он всего лишь выражает свое мнение касательно этого предмета. Святой отец очень прямодушен и все вопросы предпочитает решать напрямик. Таков у него склад характера, что хитрить он не умеет. Не его это стезя – интриги. Скрытничать он еще как-то способен, а вот напрямую обманывать… Потому и ворчит. Что до нас с Его Величеством, то мы и люди другого склада, и работа от нас принципиально иного подхода требует. Император наш напорист, и свое берет не мытьем так катанием, в том числе и уловками. Что же до меня, то политика представляется мне похожей на своеобразную логическую игру, навроде той, что с разноцветными фишками и картой местности – ты ее видел однажды.

– Господин Советник, – не сдавался Достий, – но правда же, отчего люди всякие государственные дела подобным образом решают? Отчего усложняют все?

– Не усложняют, Достий, – терпеливо отозвался собеседник. – Напротив даже. Если бы все говорили исключительно правду на мировой арене – что бы началось? Тут уместным будет сравнение с правилами этикета. Ты ведь сам вежливо себя ведешь с тем, кто даже неприятен тебе бывает, верно? Так и здесь.

– Так ведь хитрят не только ради того, чтобы неприязнь скрыть! – никак не унимался Достий. – Хитрят и ради выгоды, и ради того, чтобы у соседа кусок урвать. Вот Конгломерат нам перед войной авиацию попортил…