Шрифт:
— Уходи, — сказал он Зосе.
— А ты?
— Я останусь здесь, чтобы он не позвал…
— Я никого не позову, — сказал человек.
— Иди. Не бойся. Встретимся в лесу.
Она повиновалась.
— Хочешь, чтобы я тебе еще поиграл? — спросил немец.
— Да.
Старик сыграл Моцарта. Он играл около часа, по памяти. Закончив, спросил:
— Ты очень любишь музыку?
— Да.
— Ты можешь приходить сюда часто. Тебе нечего бояться. Я буду счастлив играть для тебя, сынок. Хочешь поужинать со мной?
— Нет.
— Как хочешь. Меня зовут Шредер, Аугустус Шредер. В мирное время я делал музыкальные игрушки. — Он вздохнул. — Я очень люблю свои музыкальные игрушки. Больше, чем людей. А еще я очень люблю детей. Я не люблю войну. Но мой сын, которому столько же лет, сколько тебе, очень любит войну… — Он пожал плечами. — Мне нужно было уехать или потерять своего ребенка. Но я служу интендантом, и у меня даже нет винтовки. Мы могли бы подружиться, сынок.
— Нет, — сказал Янек. Он запнулся. — Но я еще вернусь.
— Я с радостью поиграю для тебя.
Янек ушел. Зося ждала его в землянке.
— Я так боялась за тебя!
— Ну как? — спросил Янек. — Красиво, правда?
Она опустила голову с виноватым видом. Внезапно она расплакалась.
— Зося!
Она громко рыдала, как побитый ребенок.
— Зося! — взмолился он. — Зосенька… Что с тобой?
— Некрасиво, — рыдала она. — Совсем, совсем некрасиво!
— Зося…
Он обнял ее. Прижал к груди.
— Ты больше не любишь меня!
— Нет, я люблю тебя, люблю… Не плачь, Зосенька!
— Ты любишь свою музыку больше, чем меня… Господи! Как я несчастна!
Он не знал, что ответить. Он прижимал ее к себе. Он гладил ей волосы. И повторял:
— Зося, Зосенька.
21
Янек несколько раз приходил к Аугустусу Шредеру. Тайком, стыдясь самого себя: он мучился так, словно бы совершал предательство. Поначалу он все время был начеку, сжимал в кармане револьвер и подозрительно следил за движениями немца. Но Аугустус Шредер сумел внушить ему доверие. Он показал Янеку фотографию сына: молодого человека с угрюмым лицом, в гитлеровской форме.
— Он твоего возраста, — сказал он печально. — Но не любит музыки. Ему не нравятся мои игрушки.
Игрушки он тоже показал: фигурки гномов и немецких бюргеров прошлого, изготовленные с большим мастерством.
— Я смастерил почти всех персонажей сказок Гофмана и братьев Гримм, — пояснил он с детской гордостью. — Я люблю прошлое… Я люблю Германию флейтистов и дудочников, ночных колпаков и нюхальщиков табака, длиннополых сюртуков и белых париков… — Он улыбнулся. — В те времена людоеды жили только в сказках, они были славными малыми и никого не ели; больше всего на свете любили свои домашние тапочки, трубку у камина, кружку пива да добрую партию в шахматы…
В каждую игрушку был встроен механизм: достаточно было нажать на кнопку, и фигурка оживала, совершая поклон или балетное па под ясные звуки мелодичного аккорда.
— Я никогда не делал оловянных солдатиков, даже для сына, — говорил Аугустус Шредер.
Он садился за рояль и играл. Больше всего он любил Lieder [52] и играл их восхитительно. Янек чувствовал, что эти мелодии как нельзя лучше выражали душу старика, его мечты, его былую любовь… Он с наслаждением слушал эту нежную и печальную музыку. Однажды он спросил:
52
Песни (нем.).
— Вы правда немец?
— Да. И побольше этих… — Он махнул рукой на окно: по улице с грохотом проезжали танки. — Я — последний немец.
Он долго жил в Кракове и хорошо знал польский язык. Он не осмеливался заговорить с Янеком о его родителях. Однажды он робко спросил:
— Где ты живешь?
— В лесу.
— Хочешь жить у меня?
— Нет.
Аугустус Шредер немного ссутулился и больше не настаивал. Он подарил Янеку одну из своих игрушек. Баварского бюргера в ночном колпаке: он улыбался, нюхал табак, чихал и удовлетворенно качал головой под звуки: «Ach, mein lieber Augustin». [53] Янек повсюду носил эту фигурку с собой. Он показал его Зосе. Часто, сидя в землянке, они оба громко хохотали, наблюдая, как старичок нюхал табак и чихал…
53
Ах, мой милый Августин (нем.).
«Ach, mein lieber Augustin, Augustin, Augustin…» —несколько раз играло у него внутри. И человечек с глубоким удовлетворением качал головой.
22
Однажды в пятницу вечером Янкель Цукер начистил сапоги, вымыл бороду, обвернул молитвенник шелковым талесом и ушел. Партизаны доброжелательно смотрели ему вслед. Один только Махорка проворчал:
— Еврей не любит молиться в одиночку. Боится остаться один на один со своим Богом.