В другой раз Банько, присоединившийся к тренировке, поверг Толика в еще большее интеллектуальное смятение:

– Президент избирается на два срока, – и сделал два шага с рапирой. – Путин избирается на третий срок, – и сделал довольно неуклюжий укол. – Следовательно? – последовал совсем уж некудышный выпад.

– Че, при Ельцине лучше было, что ли? – парировал Толик и всерьез заподозрил гнусный какой-то подвох во всей этой нашей формальной логике.

В дождливые дни сразу после завтрака Толик приходил из своего узилища в мое и, как правило, заставал меня на крыльце с сигаретою в зубах. Я любил эти дождливые утра. Я покачивался слегка на уютной скамейке, подвешенной на цепях к потолку террасы, и кутался в плед. Цепи поскрипывали, ветер время от времени заносил снаружи капли дождя. Капли летели мне за шиворот, я втягивал голову в плечи, прикрывал сигарету ладонью, чтобы не промокла, вдыхал запах сырой земли, смешанный с запахом дыма, и смотрел, как шагает вдоль пруда мой прапорщик, нисколько не торопясь.

Мы занимались фехтованием, когда с неба вдруг полило. Толик накрыл голову курткой и побежал. И был уже на крыльце под крышею, пока я подбирал валявшиеся на земле рапиры, складывал свой стул и, не торопясь, шел к дому мокрый до нитки, цитируя Ямамото:

– Попав под дождь, ты можешь извлечь из этого полезный урок.

– Чего? – переспросил Толик. – Чего вы сказали?

– Я? – переспросил Толик, когда я поднимался по ступеням.

– Если дождь начинается неожиданно, ты не хочешь намокнуть и поэтому бежишь по улице к своему дому. Но, добежав до дома, ты замечаешь, что все равно промок. Если же ты с самого начала решишь не ускорять шаг, ты промокнешь, но зато не будешь суетиться.

Толик оглядел свои штаны, кроссовки и олимпийку. Они были не суше моих брюк и свитера.

– Это что это? – еще раз переспросил Толик.

– Это Ямамото, – отвечал я. – Японский самурай. Он жил в семнадцатом веке, Анатолий, и оставил наставления для самураев и милицейских прапорщиков.

Толик задумался, ничего не ответил, но впредь безусловно перестал суетиться под дождем. В дождливые утра он шагал к нашему дому, нисколько не торопясь, и, кажется, чувствовал себя японским самураем. Он подходил к крыльцу и останавливался перед домом, не поднимаясь под крышу:

– Доброе утро. Ну что? Фехтования не будет? – и вода текла у него по лицу, а он даже не смахивал капель.

Однажды я ответил:

– Плохо, если ты заходишь слишком далеко в хороших делах.

– Это что это? – Толик снова озадачился.

– Это одно из наставлений Ямамото, Анатолий. Заходите под крышу, – я затянулся сигаретой и вдруг рассмеялся, потому что в голову мне пришла забавная мысль. – На русский язык, – сказал я, – это наставление японского самурая переводится пословицей «заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет».

Толик немного обиделся, но вечером после ужина спросил меня:

– Как вы вот так всегда говорите?

– Простите, Анатолий, я не хотел вас обидеть.

– Да нет, – Толик замахал руками. – Как вы вот так все время говорите красиво? Про самураев, про наставления, про пословицы? Я ведь знаю эти слова, только где-то как-то не умею их вставлять.

– Этому можно научиться, – отвечал я, всерьез стыдясь своего высокомерия.

Я подумал, что поразить Толика красноречием – это все равно что обыграть в шахматы пятилетнего ребенка, старый ты надутый индюк.

Однажды дождливым утром Толик взошел на крыльцо и сказал:

– Ну что? Фехтования не будет? Ладно, пойду тогда на фок.

– Куда? – я поначалу не понял, о чем идет речь.

– Ну, на фок, – повторил Толик, изображая руками поднятие тяжестей.

– Тренажерный зал вы имеете в виду?

Толик кивнул.

– Скажите-ка, Анатолий, почему вы называете тренажерный зал фоком?

– Ну, – прапорщик был смущен, – называется так.

– Почему так называется?

– Ну, переводится так.

– С какого языка? На какой?

– Ну, переводится так где-то как-то…

Я объяснил прапорщику, что ФОК – это аббревиатура, означающая физкультурно-оздоровительный комплекс. Я снова ощутил себя надутым индюком. И я подумал, что как-то ведь живет этот Толик, произнося слова и совершенно не понимая, что они значат. Я подумал, что где-то в глубине души он, наверное, должен ненавидеть меня, как мальчишка, проигравший деньги на улице, ненавидит наперсточника.

С этого дня мы с Толиком стали всерьез заниматься литературой, и, видит бог, я старался не проявлять обыкновенно свойственного мне высокомерия.

Первым делом прапорщик попросил меня показать ему наставления Ямамото. Я пытался было увлечь его Чеховым и Пушкиным, но самурайская мудрость не давала моему подопечному покоя. Пришлось мне просить Обезьяну, чтоб тот распечатал из Интернета «Хагакуре». Узнав, что «Хагакуре» значит «Сокрытое в листве», прапорщик спросил почему.