— Четыреста шестьдесят пять. Тебе сколко лет?

— Двадцать... пять, — приврала Татьяна и предательски покраснела.

— Мужа ест?

— Да. — Таня попыталась придать голосу твердость.

— А киде работаешь?

— Я художник.

— А-а! У меня... это... пелемянник... хюдожник. Знаешь, в кинотеатра разный афиш-мафиш рисуит...

— А-а! Оформитель?

— Неть, — вдруг вскипел Алик, — я тибе гаварю — хюдожник...

* * *

В кабинет Изабеллы Юрьевны постучали.

— Ну что, Беллочка, готово? — осведомился Фридман, просунув голову в дверь.

— Да, можете заходить.

Фридман и Леонидов юркнули в кабинет. Изабелла Юрьевна достала ведомость. Фридман извлек из своего портфеля печать, вытащил бумаги, стал расписываться. Изабелла вынула вторую ведомость, Фридман расписался и в ней.

— Это суточные? А вот, Беллочка, актики, — интимно проговорил Леня.

Фридман расписался на актах и поставил печать. Передал Изабелле Юрьевне, та тоже расписалась и тоже поставила печать. Один экземпляр вернула Фридману, затем передала несколько мятых купюр. Действо развивалось в полной тишине.

— Всё? — таинственно спросила директриса.

— Да, — так же загадочно подтвердил Фридман. Изабелла Юрьевна подошла к двери, выглянула и заперла кабинет на ключ. Ритуал продолжился. Фридман на всякий случай подпер дверь еще шваброй и включил трансляцию. Со сцены доносился голос Высоцкого:

Изабелла Юрьевна отсчитала деньги, вручила их Фридману. Фридман, отсчитав часть, отдал Леонидову, тот пересчитал и большую часть сунул в карман, а несколько кугаор в конверт.

— Все чисто? — спросила Изабелла.

— Чисто.

— Давай.

Леня включил трансляцию на полную громкость:

Изабелла встала, подошла к шкафу, извлекла оттуда прокопченное ведро и протянула его Фридману. Леня открыл форточку, поставил ведро на подоконник, вынул из портфеля стопки билетных корешков, засунул их в ведро и чиркнул спичкой. Изабелла Юрьевна взяла полотенце и размашистыми движениями принялась выгонять дым в форточку. Фридман склонился над ведром, глядя, как языки пламени облизывают бумажные полоски.

— Ты1 считал?

— Беллочка, конечно. У нас аншлаг. Вся сетка. Все до одного, — поспешил успокоить Беллу Фридман. Он ссыпал пепел из ведра на газету и аккуратно завернул.

Леонидов достал из кармана бутылку коньяка. Разлил по стаканам.

— Ну что ж. С началом! — протянув стакан, провозгласил он.

Это тоже входило в ритуал. Все движения были отработанными, лаконичными и четкими. Лишних слов здесь не требовалось, каждый в точности знал, что делать. Главное — меньше слов, больше дела.

Когда все было закончено и Леонидов с Фридманом собрались за кулисы, Леня вдруг обернулся у двери:

— Беллочка, дорогой мой человек! Купи новое ведро.

Фридман и Леонидов, раскрасневшиеся и довольные, вышли в коридор.

Беллочка отправилась на улицу — поменять время на афише.

...Взяв последний аккорд, Володя отвернулся от микрофона, откашлялся. Мокрая рубашка прилипла к спине. Тяжело дыша, он снова повернулся к залу и подошел к авансцене. Он был болезненно бледен. Щурясь от яркого света, он принимал цветы и благодарил зрителей, а сам незаметно приближался к кулисе. Закончился второй концерт. Он ушел со сцены, не дожидаясь конца аплодисментов.

— Володя, покажи букет! — крикнул Нефедов, который снимал его на камеру.

Высоцкий замахал в объектив цветами. Тяжело дыша, он возвращался в гримерку. Стало ясно, что пять концертов в таком темпе он не выдержит.

* * *

В аэровокзале города Ташкента по трансляции звучало объявление: «Внимание! Пассажирка Татьяна, прибывшая из Москвы и следующая до Бухары, подойдите к справочному бюро. Вас ожидают».

Гена стоял около справочной и вглядывался во всех молодых женщин.