– За что – за всё?! – Я не могла этого больше слушать, у меня просто уши вяли от яда, сочившегося из злых слов Вадима. – Он перед ними ни в чём не виноват, почему он должен с ними драться?!

– Вот именно! – Резко выпалил Вадим, снова обжигая меня синим пламенем своих выразительных глаз. – Вот именно, что он ни в чём не виноват! Ни он, ни я, ни все остальные наши пацаны! Только вот Дубровину на всё это было наплевать, когда он к нам во двор со своими дружками явился и бойню устроил прямо на детской площадке! Врасплох, ничего не объяснив! Я его как друга встретил, а он мне сходу – по морде! Я ему в жизни этого не прощу! В милицию тогда в первый раз мы с Виталькой попали, а сам Дубровин сбежал. Мститель хренов! Он думает, что это я Пономарёва избил! Да сдался мне этот шизик долбанный, я над Варькой сам угорал, когда она с ним в кино попёрлась. Явился, блин, за ней с букетом роз в костюме-тройке, как на светский раут собрался! Говорю Варьке: ты с ним рядом как пугало смотришься, на фига он тебе сдался, лох педальный! А она умиляется: он такой нежный, такой ласковый, внимательный. Ха! Сказала бы лучше – богатый! Единственный ребёнок крутых родителей-бизнесменов! Иномарка, дача, денег – куры не клюют. Она мне про любовь поёт, Джульетта новоявленная! Любви, как таковой, вообще не существует.

– Неправда! – Всё моё существо взбунтовалось этому заявлению. – Любовь есть!

– Какая любовь? – Вадим рассмеялся. – Что ты называешь любовью? Желание целоваться, обниматься, трахаться, в конце концов? Это любовь? Любовь?

– Вадь, перестань. – Вмешался было Виталик, но Канарейка решительно отстранил его от себя:

– Подожди. Пусть она мне объяснит, что такое любовь? Мне этого просто не дано понять.

Он требовательно смотрел на меня, ожидая немедленного ответа, а я молчала, потому что в самом деле НЕ МОГЛА сказать толком, ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ. Я этого просто не знала! И почему-то от этого было очень стыдно.

– Любовь – это нечто большее, чем просто целоваться, обниматься и трахаться, Вадь. – Тихо, ни на кого не глядя промолвил Виталик. Я так и не поняла, пытался ли он за меня заступиться или же действительно был такого мнения. Вадим тем не менее переключил своё внимание на Павлецкого.

– Серьёзно? У тебя есть опыт? Ну так поделись с другом, Виталь, не будь единоличником. Я, может быть, тоже хочу познать настоящую любовь, даже ищу её повсюду, не зная ни сна, ни отдыха. Поэтому меня все считают бабником. А зря – даже Дон Жуан, говорят, в бесконечном потоке своих женщин искал один-единственный идеал. Ему не везло – так же, как и мне.

– То есть, ты хочешь сказать, что если ты найдёшь свой идеал, то будешь любить по-настоящему? – Я думала, что поймала Канарейку на слове. – А любви же, по-твоему, нету.

Вадим с усмешкой кивнул:

– В том-то и дело. Идеалов в этом мире не существует. Их нет. Всегда думаешь, что это – предел, а потом видишь ещё лучше, ещё и ещё. Так бесконечно. Поэтому настоящей любви нет тоже, как это ни печально.

На это раз ни я, ни Виталик ничего не ответили. Я уже поняла, что спорить с Канарейкой бесполезно – себе же дороже обойдётся, и на десять моих аргументов он обязательно отыщет двадцать опровержений. Да и стоило ли, в конце концов, стараться что-то ему доказать? Всё равно каждый останется при своём мнении. Тем более, что мы уже подходили к школе.

Возле самого крыльца Вадим взглянул на часы, деловито распорядился:

– Так…Скажи нашим – завтрак после второго урока отменяется. Собираемся, как всегда, за углом, возле забора, будем договариваться о сегодняшнем контрударе.

Вот так-то…Всё, о чём мы говорили по дороге в школу, было только пустым сотрясанием воздуха. Канарейка дал установку на ответный ход – и никто из нас ему не возразил.

Около раздевалки мы встретили Маргариту Ивановну – она как будто специально стояла тут с минуты открытия школы и пыталась вычислить Вадима. Сегодня ей повезло несравненно больше, чем вчера.

– Канаренко! Немедленно ко мне в кабинет! – Визгливый голос директрисы мог напугать кого угодно, но только не Канарейку.

– Достала уже, королева Марго…- Бормотнул он себе под нос тихо и тут же мило, открыто улыбнулся. – Одну минуту, Маргарита Ивановна, только дублёнку повешу!

У меня даже настроение значительно приподнялось. Еле сдерживая смех, наблюдала я за тем, как неторопливо и старательно Вадим расстёгивает свой «пилот», снимает его, идет вешать на вешалку.. Но вот процедура раздевания завершилась, и Вадим подошёл к директрисе подобно арестанту, сцепив руки за спиной.

– Я готов, Маргарита Ивановна. Ведите.

– Идём. – Сердито буркнула та, явно раздосадованная его вечной невозмутимостью. – И прекрати паясничать, ничего смешного не вижу.

Следуя за Марго, Вадим помахал нам рукой на прощание:

– Счастливо оставаться! Если не вернусь, считайте меня коммунистом!

Мы ещё долго стояли, провожая его глазами. Наконец Виталик вздохнул:

– Ладно. Пойдём что ли на алгебру? А то с этой войной скоро совсем учиться перестанем.

Его настроение отсутствовало напрочь, это было видно невооружённым глазом.

– Ты чего? – Участливо тронула я Виталика за плечо. – Тебе Вадьку жалко что ли, да?

Он покачал головой:

– Чего его жалеть? Он сам себя никогда не жалеет. Думаешь, он переживает сейчас? Ни капельки. Чем больше Марго психует, тем Вадьке прикольней. Сейчас опять велят родителей в школу позвать. Как будто это что-то изменит! Пора бы им уже понять, что эти меры против него бесполезны.

– А какие не бесполезны? Из школы исключить?

– Ну да, за что его из школы исключать? Он учится нормально, а как артисту ему цены нет, это вся школа знает. Он – наша культурная гордость, кто захочет сук рубить, на котором сидит?