Первое слово стихотворения, обозначающее направление возносящей силы – силы поэтического вознесения, движителя речи, – настолько же не случайно выбрано из всех сторон света, насколько не случайно, что стихотворение это было написано по-русски. «Северо-запад» – направление чрезвычайно значимое в русской культуре. Означающее вместе с местоположением одной из русских столиц – громадный историко-культурный ареал России, это направление обозначает также и дорогу, ведущую к родному городу поэта, к его Дому: «И дрова, грохотавшие в гулких дворах сырого / города, мерзнувшего у моря, / меня согревают еще сегодня» («Эклога IV, зимняя», 1980). И разумеется, этот северо-западный метафизический вектор верно указывает в необходимом поэту направлении: независимо от долготы его приложения – над штатом Коннектикут, находящемся примерно на той же, что и Ленинград, широте, в шести тысячах милях почти строго на запад.

«Северо-запад» – дактилическая нота, принадлежащая верхней октаве, с которой начинается полет ястреба: по словам А. Ахматовой, тем же интонационным форсажем начинала большинство своих стихов Марина Цветаева. Бродский сам говорит о таком способе начала стихотворения у Цветаевой, что «после возможен только спуск вниз или в лучшем случае плато». В случае ястреба в конце стихотворения (отчасти благодаря инверсии иерархии метафизических направлений: «Что для двуногих высь, / то для пернатых наоборот») никакого плато не наблюдается: начав с верхнего «до», поэт (ястреб), удерживаемый и выталкиваемый законами просодии – воздухом, его восходящим пластами, – оказывается в наивысшем с акустической – звуковой, воздушной – точки зрения положении, – и в то же время в положении безвыходном, откуда не только нет возврата, но откуда путь только один: вверх – в «астрономически объективный ад». Там, в ионосфере, в среде непригодной из-за своей разреженности не только для любой жизни, но и для существования звука – как способа распространения колебаний воздуха, – в сфере вакуума, в которой в неопосредованном виде возможно только ангельское общение, происходит невероятное. Решившись на взлет, ястреб немыслимо достигает не только сверх-, но и над-звукового существования. Крик, «апофеоз звука», вырывающийся у птицы, ее уничтожающий, является логическим свершением поэтического слова, трансцендентально вторгающегося во внесмысловую область. С метафизической и экзистенциальной точек зрения это – возвращение речи к своему истоку – к Слову, что, собственно, и является сутью – средством и задачей поэзии.

Здесь особенно важно, что крик – способ именно ангельского со-общения в вакууме. Но что еще способно передать информацию в пустоте, в открытом космосе, как не свет?! То есть звук и смысл – сжатые в слове до такого крика – претерпевают своего рода «фазовый переход», превращаясь в иную – световую – стихию (так углерод [16] при чудовищном тектоническом сжатии обращается в алмаз благодаря перестройке его кристаллической решетки; отметим также, что уголь – грифель – алмаз в данном случае относятся еще и к письменной ипостаси Слова). Так происходит потому, что только свет имеет полноценную демиургическую способность создавать миры посредством взрыва, уничтожения Ничто. Последствия подобного – над-звукового крика – могут быть различны: например, звезда-стихотворение Рильке, или – в более действенном случае – преображение сердец тех, кто в силах будет этот крик стерпеть, то есть – услышать.

Причем то, что в результате крика существо ястреба, ставшее Словом, возвращается в мир дольний в качестве снегопада, не только не случайно, но прямым образом подтверждает нашу догадку о «фазовом переходе» звукосмысла в стихию света: согласно «Эклоге IV, зимней» (особенно важной в качестве контекста некоторых из предлагаемых в этой работе рассуждений) для И. Бродского снег – «сухая, сгущенная форма света».

Учитывая вышесказанное о сгущенной форме звукосмысла, кажется важным именно такой – метафизический, но не лингвистический – взгляд на так называемую заумь: лексическую Хлебникова и – заумь синтагматическую «Поэмы воздуха» Цветаевой. В этих обоих случаях мы имеем дело с тем же положением об «апофеозе звука», какое находим в ясно артикулированном виде здесь, в «Осеннем крике ястреба».

Полет ястреба – воплощенная речь поэта, как и полагается быть любому предмету искусства, – акт доброй, безвозмездной воли. Ничего не требующее взамен, пренебрегающее любой добычей – «сусликом» ли, «курицей» ли – творящее действие поэтической речи – полета – абсолютно альтруистично, не утилитарно, как и любой чистый демиургический опыт: для создания мира Всевышнему в свое время – еще до Времени – потребовалось умалить свою светоносную сущность, создать посредством сжатия пустоту, в которой Он создал вселенную. (Умаление – отказ Творца от своей сущности – необходимая процедура для безопасного существования мира в окружении бесконечной энергии Создателя; в Каббале такая процедура сжатия, самоограничения Божественной сущности называется «цим-цум».)

Восходящий полет, учитывая финал стихотворения, есть одновременно и следствие, и метод отречения от мира (который исчезает внизу, преображаясь в ландшафт, в карту, рифмующуюся с картой узора перьев птицы) – ради мира самого.

Распластанный (возможно, что и – распятый, но в силу того, что ястреб парит «выше лучших помыслов прихожан», – сконцентрированность на таком предположении не только не обогащает читателя каким-то особенным смыслом, но и попросту может сбить с толку) на воздушном потоке – на движущей силе отречения – ястреб набирает высоту речи и – вместе с тем обретает новое зрение иного – царственного – масштаба. Так как сказано Мариной Цветаевой: «На Твой безумный мир – / ответ один – отказ», но – недоговорено: ради Тебя и Твоего мира. Договаривает это ястреб – криком, прорезавшим небо, от которого оно им, Ястребом, взорвалось – смыслом, снегом, светом.