Жаль, нельзя Чацкого барышней заменить. Это, конечно, интересный поворот – но слишком смелый. Чацкий – девушка, Скалозуб – девушка. Фамусов, Петрушка – тоже дамы. Один Молчалин – мужчина, причем – старомодный джентльмен. И потому старается быть вежливым и услужливым со всеми героинями… Для экспериментальной студенческой труппы при Среднем камерном театре такая постановка была бы в самый раз. Но не для обыкновенного консервативного трудового коллектива.

Прошли первую сцену – с Лизой и Фамусовым. Елена, как примерная ученица, выучила свою роль назубок и тараторила на одном дыхании. Петр Светозарович читал по бумажке, с каким-то удивлением: словно впервые видел этот текст. Отыграли свое Софья и Лиза – тут нареканий не было, они еще на прослушивании уловили верный тон. Снова вышел Фамусов, кое-как втиснулся в образ. Следовало бы тут же запускать Чацкого – но Эдуард Петрович по-прежнему не подавал признаков жизни. Нина звонила ему каждые пять минут, несколько раз бегала подслушивать под дверью. Все то же самое: музыка гремит, никто не отзывается. Еще раз прогнали с начала. Владимир заметил, что Петр Светозарович невольно подлаживается под партнеров по сцене. Ульяна-Софья, хоть и читала по бумажке, но двигалась легко, с полуслова понимала указания режиссера. И Фамусов рядом с нею был настоящий московский барин, строгий папенька. Елена-Лиза слишком частила, стараясь, видно, показать, что знает текст назубок, – и с нею Фамусов тоже мельчал, делался суетлив.

Явился Петрушка. Этот человек еще на прослушивании, когда Владимир просил каждого рассказать немного о себе, признался, что любит выпить, но пьет строго в соответствии с поводом. Так, например, первая репетиция – это повод. Но выпить можно и после нее. Петрушка поставил на пол авоську, в которой предательски звякнули пивные бутылки.

– Ну вот, – ласково улыбнулся он и посмотрел на режиссера своими ясными голубыми глазами.

Нина сделала два контрольных звонка Эдуарду и покачала головой – мол, не отвечает. Рабочий телефон выключен, мобильный – тоже, хоть ты обзвонись. Одна из княжон предложила написать ему письмо на электронную почту и сама вызвалась это сделать.

– Мазохистка, – шепотом сказала Нина. – Хочет, наверное, чтобы и ее бросили.

– Знаешь, – рассудительно заметила пухленькая княжна, – я бы не отказалась, чтоб меня так бросили. Девчонки говорят, он своей последней купил «пежо». Два месяца терпеть Эдичку ради личного «пежо» я, например, согласна.

– Так беги скорее, пиши ему письмо, пока не опередили! – засмеялась Нина.

Тут Владимир попросил тишины в зрительном зале и вызвал на ковер Петрушку и Фамусова.

Было немного странно наблюдать эту сцену со стороны: он столько лет сам выходил Петрушкой и вот теперь учит другого.

Вернулась княжна, вызвавшаяся отправить письмо. Нина сделала пару дежурных звонков пропавшему Чацкому. А два старца – Фамусов и Петрушка – все еще переминались с ноги на ногу и никак не могли уразуметь, чего от них добивается режиссер. Версия Владимира подтвердилась: Петр Светозарович подлаживается под партнера. А Петрушка играл отвратительно. К тому же ему мешали собственные руки. Поскольку текста никакого ему не полагалось, то не было у него и распечатки с ролью, которую можно было бы мусолить и перелистывать. Он спрятал руки в карманы. Сложил их на груди. Потом почесал в затылке. Поковырял в носу.

– Петрушка-вечно-ты-с-обновкой, – монотонно начал Фамусов.

Петрушка, глядя в потолок, почесал за ухом. С таким же успехом Фамусов мог разговаривать со столиком Марии Антуанетты.

– Так не пойдет! – остановил Владимир. – Нина или кто-нибудь, дайте Петрушке любой сценарий.

Нина подбежала с распечаткой.

– Это что, другая роль? – подслеповато сощурился Петрушка. – Договаривались, что я без слов.

– Вы – без слов, – подтвердил Владимир. – Это реквизит. Фамусов говорит: «достань-ка календарь» – вот вы достали. Это – календарь. Условный.

– Календарь, – кивнул Петрушка. – Ну?

– Я найду отрывной календарь, у меня где-то на антресолях должны быть. Идея такая. Барин тут распинается: запиши то, отметь се, а Петрушка – то есть вы – ничего не записывает. А отрывает по листку от календаря и швыряет. Как ромашка: «Любит – не любит». Понятно?

– Ну. Мне сейчас рвать? – с готовностью спросил Петрушка.

– Нет, сейчас изобразите, что отрываете листки. А вы, Петр Светозарович, поживее, поэмоциональнее. Лихо так: «Петрушка! Вечно ты обновкой!» Это – ваш секретарь. Ну, как бы Нина.

Нина хихикнула.

– Да, такие раньше были секретари. До отмены крепостного права. И вы секретарю даете указания, что записать. Ну представьте, что вы составляете план работы на неделю.

– А, понял, – сказал Фамусов, – календарь – это ежедневник. А я ещё думаю, зачем в календаре писать?

– А вы – рвете календарь, и наплевать, что барин говорит. Понятно? – продолжал Владимир, обращаясь уже к Петрушке.

– Ну! – ответил тот.

Это «ну» могло означать все что угодно. В данном случае оно означало, кажется, «нет, не понимаю». Попробовали еще раз. И еще. Из-за бестолкового Петрушки Фамусов быстро скис. Владимир объявил пятиминутный перерыв. Ульяна отвела Владимира в сторону и шепотом сказала, что в пьесе секретарь Фамусова – не Петрушка, а Молчалин, вот и в списке действующих лиц это указано. Владимир отделался от нее, сказав, что у такого важного господина должно быть два секретаря: один дома, другой на работе. Снова послали за Чацким. Безрезультатно. Княжна-мазохистка сбегала на свое рабочее место, проверила почту – нет ответа.

– Вы знаете, кто такой пономарь? – устало спросил Владимир у Петра Светозаровича, когда тот в десятый раз монотонно поприветствовал Петрушку.

– Примерно, – с достоинством ответил босс.

– Слышали, как он читает?

– Не довелось.

– Он читает точно так, как вы сейчас.

– А как надо?

Владимир показывал как. Фамусов продолжал бубнить по бумажке. Петрушка стоял столбом, не зная куда деть руки. Распечатку сценария, изображавшую календарь, он где-то оставил, когда выходил перекурить. Две княжны, которым наскучило сидеть просто так, отправились ее искать.