Я глянул на Длинного, тот был близок к тому, чтоб показать всё в красках.

– Блеванул отвратной субстанцией, а в ней оказалось нечто шевелящееся… – Ольга скривила лицо. – «Чужой», наверное, из ужастика. «Барбос» опять на нас хитро так глянул, и вмиг снова эту гадость сожрал. Я сижу в шоке. Длинный топнул ногой. Собака метнулась в сторону и блеванула вновь.

Тут уж у всех слушающих лица покривели.

– Фу! – зажмурился Длинный. – А сверху бакланы кинулись.

– Не бакланы, а чайки-поморники, – поправила Ольга.

– Да хоть пингвины-пересмешники! – махнул рукой Длинный. – Обрушились целой бандой. «Барбоса» прогнали. И сами давай трепать «чужого» в блевотине.

– Ой, хватит! – скривилась Ленка.

– Срочно весёлую историю, – сказал Лысый. – Верните моей жене цветущее лицо.

– Повеселее… – проговорил я, пытаясь что-то припомнить. Но меня опередила Катя, начав рассказывать байку, которой лет триста. И ничего, все нашли её забавной. Меня же одолевала тоска.

К четырём утра у нас закончилось пиво. Кто б знал в былые времена, что пиво и деньги могут заканчиваться по отдельности. Лысый предложил всем остаться у них. Завтра ж выходной. Длинный с Ольгой согласились. Но мы с Катькой вызвали такси и в полпятого откланялись.

Выпал первый снег, и пустынные улицы от этого стали светлее. Мы молча сидели на заднем сидении. Я высматривал редких пешеходов, которые походили на мишени в искусственном городе-полигоне. Так же оживлённые группки из двух-трёх человек. Как на пустой остановке: парень с набитым пакетом в руке, а второй, рьяно жестикулируя, доказывал что-то третьему, растирающему себе лицо снегом.

Октябрь. Глазу снег ещё в диковинку. Он вызывает чувство близости перемен. Непременно к лучшему, хотя в памяти всплывает: окропим снежок красненьким.

– Слава… – нарушила молчание Катя.

– Мировому пролетариату, – улыбнулся я.

– О, а я уж думала – совсем скис.

– Что я, позавчерашний суп?

– Нет, ты молодой супчик.

Мы вышли из такси у подъезда Кати. Под ногами хрустел снег, было свежо и тихо. Дышалось так легко! Словно лёгкие наполняет чистейший воздух, занесённый сюда вместе со снегом странником ветром из далёких чудесных земель. Где горы устремляют в синь неба свои, вечно покрытые льдами, пики. У подножья которых разлились отражающие облака озёра с чистейшей, как слеза милосердия, водой.

– Слав… – тронула меня за плечо Катя. – Ау, ты где? Пойдём домой.

– Ты иди, хорошо? А я погуляю минут десять, и подымусь. Что-то так захотелось просто под небом побродить.

– Господи, все мы под небом ходим. Ну, ты и чудик у меня. Ладно, тогда подожду тебя дома.

– Десять минут, – напомнил я.

Катя, чмокнув меня в щёку, пошла в подъезд, а я побрел по двору, оставляя следы на первом снегу. На душе было тихо и спокойно, как этим утром на улице. Само собой как-то вышлось через арку в соседний двор.

– Ха-ха-ха! Придурок! – раздражённо имитировала смех стремительно вышедшая из подъезда дамочка.

Я остановился от неожиданности.

– Чего так смотришь? – спросила подошедшая дамочка. – Не видел женщину в гневе?

– Я как-то в детстве у сестры косметичку импортную стырил.

– То-то смотрю, смазливый такой.

– Я из соседской собаки индейца делал. А у соседей семья большая. И всего один мужик – отец. Так что я сызмальства ещё всяких женщин в гневе повидал.

– Всё равно, уж больно хорош брюнет, – ядовито сказала дамочка.

Из подъезда донеслись торопливые шаги.

– Ты со мной, или с этим? – дамочка кивнула на подъезд. – Ха-ха-ха, придурком!

– Я сам по себе.

– Ай! – махнула на меня рукой дамочка и поспешила прочь.

Дверь подъезда отворилась, и на улицу выскочил мужчина лет сорока. В тапках, майке и спортивных штанах.

«Кто одел бульдозер?» – подумал я, увидев его.

– Лариса, н у, подожди же! Ну, нельзя же так! – последнее его восклицание походило скорей на вопрос.

Если б мужик просто выбежал молча, то я бы уже и дамочку обогнал. Действительно – огромный как бульдозер. Машина, способная проехать сквозь дом, вырвавшись на улицу, остановилась в опасной близости и…

…и тут этот жалкий скулёж.

– А ну вернись, кому сказал! – Было сомнительно, что такого командира слушаются хотя бы собственные руки-ноги. Голос мужика нелепо сорвался, казалось – ещё немного и он заплачет.

Дамочка, удаляясь решительной походкой, не оборачиваясь, выкрикнула:

– Раззява!

– Вы слышали? – обратился ко мне здоровяк.

– Да.

– Она права, – вздохнул бульдозер. – Раззява и есть. Вечно со мной одни недоразумения. То на поезд опоздаю из-за того, что троллейбус в пробку попал. То кошелёк потеряю, пока в магазин иду. Лариса считает, что его у меня просто украли. Что у меня вообще, голову украсть можно. А то, вот это…