— Одиноко тут — оттого местечко и любимое.

— Ты говоришь…

— Так и раньше делали, девочка.

Ри попятилась, споткнулась, глядя, как его пальцы нежно гладят имя над могилой. Повернулась, и ее мощно потянуло бежать, бежать к грузовику или папе, но растоптанные ботинки соскользнули с ног, отлетели. Успокаиваться пришлось в одних мокрых гольфах, искать обувь в снегу. Ботинки она донесла до грузовика, залезла в кабину и туго их зашнуровала, бантики затянула потуже. Села прямо и жестко, поднесла бутылку, полилось.

Забравшись в кабину, Слезка произнес:

— Не та ночь сегодня. Снег.

— Ага. Повсюду.

Он выехал с кладбища, двинулся тем же путем, что приехали. Их дорога была истерзана комьями льда и сломанными ветками. Снег прекратился, и половина неба теперь была цвета запруды у источника, такой же ясной. Ри смотрела на звезды, что сияли так ярко, так явно и блестяще, и не понимала, что они значат — то же самое, что камни в воде ручья, или нет.

— Если застрянем, сможешь подтолкнуть?

— Маловата я для помощи.

— Могла б рулить, если я толкать буду.

— У меня никогда не было машины, мужик.

— Мне все равно самому толкать неохота.

Они добрались до главной трассы долины, поехали вплотную к снегоуборщику. Тот ярко мигал желтыми огнями, и отвал его ревел драконом, сдирая снег с дороги. За снегоуборщиком взметалась белая ярость, он разбрасывал возбужденную тучу снежной пены, которая распадалась у самой земли, плевалась во все стороны. Слезка включил дворники, потом начал отставать. Глаза у него то и дело закрывались, снова взрывались, опять никли. Когда веки смеживались, грузовик забирал себе всю середину дороги. Снегоуборщик уезжал все дальше, а глаза у Слезки уже совсем почти закрылись, когда сзади грузовик обмахнули мигалки. Слезка глянул в зеркальце, но не остановился. Вякнула сирена, и он съехал на обочину, откатил окно, выключил дворники.

Ри изогнулась поглядеть в заднее стекло. От мигалки кружилась голова, а фары сзади били в грузовик жестоко. Она прикрыла глаза ладонью, прищурилась. То был Баскин — в зеленой форме помощника шерифа, в официальной шляпе. Подошел к грузовику со стороны Слезки, но остановился, не дойдя нескольких шагов, сказал:

— Выключи двигатель.

— По-моему, не стоит.

— Выключай и выходи, руки держи так, чтоб я видел.

Слезка головы не повернул, но глаза скосил — на Баскина в боковом зеркальце. Правая рука его ползла к автомату. Сказал:

— He-а. Сегодня я нихуя не буду делать, что ты мне ни скажешь.

Ри следила за рукой Слезки — она сомкнулась на стволе, — а все внутри у нее будто вспотело вдруг, и эти потные внутренности подпрыгнули ей в глотку. Заметила, как Баскин уронил руку на кобуру, сделал шаг к заду грузовика. Ри смотрела на обрез на сиденье между собой и дядей и вся тряслась.

В яркости огней и вихре красок Баскин выглядел, скорее, тенью в широкополой шляпе. Произнес:

— Вышел, Слезка. Быстро вышел!

Тот ответил:

— Ты кому про Джессапа сказал, а? Хуй ты мутный, блядь. Кому?

Несколько секунд Баскин стоял молча, поза его начала убывать, потом шумно вдохнул, вытащил из кобуры пистолет.

Ри поползла пальцами к обрезу, думая: «Вот как случалось все внезапное, что потом не отступало уже никогда».

— Я тебе отдал… это, к черту, законное требование. Я предъявил тебе законное требование, к черту.

Из Слезки вырвалось что-то вроде опаленного смешка, он дернул автомат на колени, согнул палец у крючка. Похоже, перехватил взгляд Баскина в зеркальце. Пристально посмотрел туда, пощелкал пальцем по раме приклада несколько раз — щелк, щелк, щелк, — затем сказал:

— Ну что, наше время пришло?

Слезка снял ногу с педали тормоза и спокойно выкатился на отчищенную дорогу, поехал по ней к дому. Ри смотрела на Баскина, а тот стоял один на дороге позади, рука с пистолетом болталась, затем присел на колено в редкий снег, нанесенный порывом ветра, лицо вниз, и шляпа слетела у него с головы, но он успел ее поймать, пока не унесло.

Мальчишки толком не знали маму, когда все детали у нее были на месте, и она стояла целиком, искрящиеся темные глаза, спорая на смех. Мама редко ходила дальше кухни и в их деньки не танцевала уже никогда. Утром Ри оседлала свой бодун и на этом настроении поскакала делать безнадежные дела суетливого дня; больше часа она сидела на корточках в большом чулане в прихожей, вытаскивала пыльные драные коробки забытого семейного барахла, все выбрасывала — пока не наткнулась на желтый конверт с фотографиями. Разложила их на полу, над снимками нагнулись мальчишки — подымали каждый к лицу рассмотреть получше, потом одно старое видение мамы роняли, брали следующее. Мама в черно-белом, в полосатой юбке — та закручивалась, взметаясь, а маму кружил папа, — вот она сидит у него на коленях у стола, заваленного пивными бутылками и раздавленными окурками, вот она вертится на цыпочках в кухне, над головой воздет полный стакан. Мама в цвете, на ней венок гнутых цветочков — на какой-то из свадеб дяди Джека, стоит на крыльце, вся разряженная на выход, в красном платье смотрится роскошно, в синем, в зеленом, в гладком черном пальто, сияющем, как воскресные туфли. Губы всегда накрашены красным, улыбаются.

Ри сказала:

— Она раньше была не такая, как сейчас.

Гарольд сказал:

— Красивая. Она была такая красивая.

— Она до сих пор красивая.

— Не как тогда.

— А эти парни с ней — все папа.

Сынок спросил:

— Правда? Это он? У папы были такие волосы?

— Ага. Почти все выпали, пока его не было. Ты не помнишь.

— He-а. Я не помню, чтоб у него было много волос.

Ее унылые тяжкие задачи на день были — начать разбирать дом, перетряхнуть все чуланы и погреба, выволочь забытые ящики и сумки на свет и решить, что из старья оставить, а что сжечь во дворе как мусор. Бромонты жили в доме почти весь век, и некоторые старые коробки в укромных уголках сплющило, они стали довольно аккуратными кучками сухой гнили. Многие бумаги у нее в пальцах рассыпались в прах, когда она разворачивала их прочесть. Нашлась шкатулка для драгоценностей, фиолетовый бархат которой мыши изгрызли в тряпки, Ри открыла ее и увидела внутри коллекцию стеклянных шариков, наперсток и открытку на Валентинов день, которую тетя Бернадетта получила в третьем классе, слова любви крупно выписаны цветным карандашом. Отыскала туфли без каблуков, по-прежнему стоптанные ногами родни, умершей еще до того, как она могла с ними познакомиться. Старый потемневший нож с гнутым лезвием. Хрупкую белую вазу с выцветшими картонными ружейными гильзами и горстью ключей от замков, которых уже и не вообразишь. Соломенные шляпки от солнца, у которых оторваны поля.